Что делать

1. 1917 год. Начало.



Сначала обыватели приуныли – царь батюшка отрёкся от престола. Не то, чтобы все любили Николая II, а просто – как же без царя? Не случайно глуповцы вслед за всеми россиянами по поводу какого-нибудь дурака говорили, что он – «без царя в голове». А тут – вся Россия и Глупов без царя… Что теперь будет?

Блаженная Агафья ходила по дворам, где её угощали домашним хлебным вином (действовал государственный «сухой закон», водки в продаже не было) и солёными огурцами. Выпив стаканчик и хрустнув огурцом, она, вытерев рот тыльной стороной ладони, причитала:

- Вот появится месяц сизый! Куда петуха занесёт-то? Ой боюсь…

Обыватели пытались понять, что же собственно Агафья имела в виду, но понять своими скудными умишками так и не смогли.

И только в 90-х годах ХХ века, когда историки докопались до глуповских архивов стало ясно, что:

Первое. «Месяц сизый» означает октябрь, поскольку холодно, но морозы ещё не наступили, потому носы у всех сизые, а не красные, как в мороз, или телесного цвета, как в летнюю жару. То есть Агафья пророчествовала наступления важных событий в октябре 1917 года.

Второе… «Куда петуха занесёт». Петух всегда ассоциируется с пожаром. То есть этими словами Агафья предупреждала сограждан о наступающем пожаре гражданской войны – поскольку слово «занесёт» означает бескрайность события. «Всё будет гореть, граждане!» – Предупреждала Агафья.

Эх! Обладай глуповцы умом и проницательностью современных историков! Они бы всё поняли и не допустили бы того развития событий, которое на горе всем произошло. Но история не терпит сослагательных оборотов…

Итак, городская сумасшедшая Агафья бегала, выпивала и пророчествовала как Кассандра, а её как Кассандру никто и не слушал – блаженная, что возьмёшь?! Царская власть закончилась, губернатор ушёл в отставку и уехал в Петроград за инструкциями, где и потерялся, и город Глупов остался на некоторое время без руководства.

Городовые ходили с красными бантами на груди и со всеми здоровались за руку, даже с последними пьяницами. Обыватели почувствовали, что грядут новые времена – никто их не порол, а даже напротив, здоровались за руку. Даже князь Ани-Анимикусов, владелец обширных земель в Глуповском уезде с усадьбой в селе Болотно-Торфяное, и председатель местной Думы, проезжая каждый день в своём автомобиле на заседание городской Думы, милостиво изволили, выглядывая из окна автомобиля, махать ручкой глуповцам.

Глуповцы подумали, что им всё позволено и стали собираться по поводу и без повода на всякие митинги, где каждый что хотел, то и говорил.

В таких условиях Глуповская Дума во главе с Ани-Анимикусовым не знала что делать. Депутаты ходили из угла в угол, с сосредоточенным видом разглядывая что-то у себя под ногами или, задрав головы к потолку, искали ответ на сакраментальный вопрос: «Что делать?». Самым находчивым оказался член Думы меньшевик Хренский, учитель географии. Он, прохаживаясь по залу во время очередного заседания Думы, вдруг срывающимся голосом крикнул на весь зал:

- Господа! Я понял, что мы должны делать! Мы должны создать Совет депутатов! Да, да! Глуповский Совет депутатов! Помните – в девятьсот пятом году был такой: мы его тогда ещё с войсками разогнали, а председателя в Сибирь на каторгу сослали? Давайте создадим его сами и возглавим его, иначе нам его кто-нибудь создаст, но уже без нас! А Думу распустим как устаревшее наследие царского режима!

Члены Глуповской Думы пришли в ужас, затопали ногами и зашумели:

- Не хотим никаких Советов! Мы и сами – власть! Нечего тут! Взял себе в голову – нас наследием назвать?! Может, мы самые передовые в мире и есть? Ишь ты, меньшевик, называется…

И прогнали с позором Хренского, оставив, впрочем, его как члена Думы в своих рядах, но права голоса лишили. Хренский, не долго думая, сбегал в Глуповский купеческо-промышленный союз, забрал самых толковых из деятелей этого союза, заполучил вместе с ними часть кассы союза и занял одну из комнат здания Думы. На двери в эту комнату он повесил собственноручно написанную бумагу:

«ГЛУПОВСКИЙ СОВЕТ ДЕПУТАТОВ. Вход свободный!»

Так был создан Совет глуповских депутатов. Возглавил его без всяких прений Хренский. Думцы хотели, было, бумажку сорвать, и даже делегацию из двух наиболее буйных депутатов послали для этого – Гопкина и Стопкина, но те, решительным шагом подойдя к заветной двери, вдруг чего-то побоялись – всё-таки какой-никакой, а Совет! Власть какая-то. Может и по башке треснет кто, если бумагу с надписью сорвать. Гопкин подталкивал Стопкина:

- Давай-ка ты, любезный друг, сорви надпись, а я на стрёме постою.

- Нет, любезнейший Гопкин. Ты срывай, а я за углом подежурю.

Так с пол часа, потолкавши друг друга в направлении двери Глуповского совета, они посрамлённые собственной робостью, вернулись с зал заседаний Думы:

- Ничего у нас не получилось. Уж мы и так, и разэдак! Но сила у них страшная. Не дали нам сорвать надпись. Даже убить нас советские хотели! Еле ноги унесли. Вот.

Думцы испугались и ещё быстрее стали ходить из угла в угол, думая – «что делать?»

Прочитав в одной революционной книге, что пролетарии всех стран должны объединяться, Председатель Глуповского совета Хренский, в первую очередь, поехал на розыски пролетариата, следы которого и обнаружил в паровозных мастерских и в каретном сарае. Пролетариев было мало, они были малограмотными и объединяться не хотели:

- Ты, барин, не замай. Мы тут никого не трогаем, чиним паровозы, детишков растим… Нечего нам объединяться.

Как Хренский им не объяснял, что он им не барин, а напротив, друг и брат сердешный, а они являются гегемоном, ничего не получалось. Найденные Хренским глуповские пролетарии были равнодушны к вопросам революции и гегемонии. Единственно, в чём они все были единодушны, так это в том, что войну надо кончать. Это шло в противоречие с мыслями Хренского, который был убеждённым сторонником продолжения войны до победного конца, и поэтому Хренский на время решил оставить теорию пролетарской революции и перейти к практике.

Практика начиналась с первого постановления Глуповского совета депутатов. В этом постановлении указывалось на то, что отныне во всех мастерских и фабриках, воинских и полицейских подразделениях и иных организациях на общих собраниях трудящихся должны были быть выбраны мастеровые, фабричные, воинские, полицейские и иные комитеты. Далее - любые приказы и распоряжения начальства мастерских, фабрик, солдатских и полицейских подразделений и иных организаций должны быть согласованы с этими комитетами. Без согласования они не действительны. Например, в структуре Глуповской полиции были пожарные подразделения. И если вдруг обыватели прибегали в пожарную часть с криками:

- Помогите, пожар!

То команда командира части – «По коням! Всем на тушение пожара!», - не имела никакой силы, если Комитет пожарных его не одобрил.

Третье, о чём говорилось в первом постановлении Глуповского совета, так это о том, что мастеровые, фабричные, воинские, полицейские и иные комитеты делегируют по одному своему члену в качестве депутата с мандатом в Глуповский совет депутатов.

Самое удивительное, что эта самодеятельность Хренского пришла по нраву и глуповцам, и расквартированным воинским частям, которые быстро создали свои комитеты и делегировали в Глуповский совет своих представителей. Более того, прочитав первое постановление Глуповского совета, Думцы, было, создали Совет Глуповской думы во главе с Ани-Анимикусовым, но потом сообразили, что делают глупость:

- Думаки, мы думаки! Что ж это мы – на провокацию поддались? Надо подумать – что делать? – И продолжили думать, шагая из угла в угол.

Глуповские губернские чиновники, служащие в разных ведомствах были в недоумении – кому служить? Собрали делегацию во главе с самым старым и опытным чиновником Копейкиным, взяли рушник, хлеб-соль и отправились к Хренскому. Копейкин, прослезившись, сказал очень витиеватую речь о благе отечества, о ярме царизма, и о том, что надо разрушить полностью старое наследие и что чиновники приветствуют решимость Совета сделать это. Эта речь очень растрогала Хренского, он отломал кусок хлеба, макнул его в соль, съел одним мигом, после чего троекратно расцеловал Копейкина, наказывая и впредь служить народу. Копейкин от лица чиновничества обещал постараться. Разошлись.

В этот же день чиновники губернии, выправив себе новые мандаты, подписав их у Хренского, отправились по складам и лабазам. Вот типичный разговор, который состоялся во всех концах Глупова и губернии:

- Не порядок у вас тут, купцы, на складе-то!

- А в чём это не порядок?

- Да вот я знаю в чём! Уж не повадно будет вам такие непорядки разводить!

- А знаем мы ваши штучки! Нас на мякине не проведёшь! Прошли царские времена, когда вы, мироеды, с нас взятки брали. Всё! Кончилась ваша власть - Совет теперь нас в беду не даст. А ну, чиновная гнида, катись отсель!

Чиновная гнида откатилась и не куда-то, а прямо в своё присутственное место в Совете, где и бумагу соответствующую революционному духу подготовила на подпись начвальству, мол, старорежимные порядки в складах и лабазах! Хренский бумагу прочитал, похвалил за усердие и подписал, а на следующее утро купцы, глядь, а все склады, лабазы и даже буяны опечатаны. Почесали купцы затылки, сбросились по красненькой, отправили ходоков к Копейкину с поклоном. А Копейкин, знай себе – посмеивается:

- То-то! – Говорит, пересчитывая красненькие. – Порядок он и при царском режиме, и при новом режиме всегда должен быть! Без порядку, - говорит, - всё в Тартарары полетит!

Стянулись со всего города и губернии в Глуповский совет более пятидесяти делегатов и начал Совет свою настоящую деятельность – были созданы соответствующие отделы, которые брали на себя решение самых разных вопросов жизни города и губернии. Совет с чиновничьим аппаратом уже не мог разместиться в здании Глуповской думы и поэтому в полном составе занял здание бывшего Дворянского собрания, влив в свои ряды какое-то городское учреждение, размещавшееся в этом помещении.

Особенно бурную деятельность развёл после первых организационных мероприятий председатель Глуповского совета Хренский.

Первое – он заставил обывателей за их счёт украсить улицы революционными лозунгами, начертанными на полосках красного ситца: «Да здравствует революция!», «Да здравствует Временное правительство!», «Свобода, равенство, братство», «Долой царя!» и др. Жители улиц, на которых не будет таких растяжек, будут признаны контрреволюционерами и «на них будет наложено соответствующее революционное наказание». Что за наказание – никто не знал и знать не хотел, поэтому растяжки появились мгновенно по всему городу.

Второе – он внёс в Совет предложения о том, что улицы надо переименовать - с тем, чтобы всяким там Большим Дворянским и Николаевским улицам на смену пришли Малые Революционные и Февральские улицы. Кроме того, он предложил снести все памятники царям и царицам, которые были понаставлены по всей глуповской губернии.

Совет обсуждал все эти предложения несколько месяцев. И то верно, легко ли сразу решить – как писать улицу «Малую Революционную» - с большой буквы М или с малой? Не решался Совет и сносить памятники, поскольку – мало ли что? Самое смелое предложение свелось к тому, чтобы памятники перекрасить в другой цвет и дать им другое временное название. Например, памятник Екатерине Второй перекрасить в розовый цвет и поместить табличку: «Аллегория обжорства», а памятник Николаю Второму перекрасить в синий цвет, увеличить с помощью гипса бороду, и назвать Нептуном или Перуном (предложение славянофилов). Но после многомесячных дебатов и эти предложения не прошли, и памятники оставались до поры до времени нетронутыми.

А Дума тем временем самораспустилась, поскольку из Петрограда пришла такая же весть и решение о созыве Учредительного собрания. Но в Глупове было это так. Кто-то из думцев предложил:

- Мы же создали Совет Глуповской думы – давайте его переименуем во Временный комитет и пусть он, также как и Временное правительство, приведёт Глуповскую губернию к Учредительному собранию!

Предложение всем понравилось, думцы сформировали Временный комитет во главе с Ани-Анимикусовым, и этот комитет взял в свои руки финансы и власть, издав по этому поводу соответствующее распоряжение. Председатель Временного комитета Ани-Анимикусов, по мнению Думцев, был демократом до мозга костей, хотя и приходился внуком тому самому губернатору Ани-Анимикусову, который в своё время при царском режиме Николае Павловиче заставлял всех жителей губернии, даже дворян и арестантов, каждое утро ровно в девять часов кричать во весь голос: «Я очень люблю своего губернатора!». А тех десятерых, кто, по мнению полицейских чинов, кричал тише всех, велел заковывать в кандалы и отсылать в Сибирь как бунтовщиков, либо брить в солдаты. Демократизм Ани-Анимикусова внука проявлялся в том, что он, во-первых, никого не заставлял по утрам кричать, а во-вторых, выслушивая собеседника, всегда по окончании беседы, реагировал одним и тем же очень демократическим восклицанием:

- Да неужели?!

Такой демократизм, конечно, поражал глуповских думцев и они решили, что лучше, чем князь Ани-Анимикусов, никто руководить ими и губернией не будет. Так и произошло.

Узнав о создании Временного комитета в Глупове и о том, что у него все финансы и власть, губернские чиновники во главе с Копейкиным собрали делегацию, и отправились к Ани-Анимикусову с хлебом и солью, естественно. Копейкин, прослезившись, дрожащим от умиления голосом, произнёс речь о том, что только постепенный переход от царского режима к народной демократии даст глуповскому народу счастливое будущее, просил Ани-Анимикусова твёрдо идти к этой благостной цели. Ани-Анимикусов трижды поцеловал Копейкина, а хлеб и соль распорядился передать в местный госпиталь для раненых солдат.

Кинули чиновники жребий – кому Советам служить, а кому – Временному комитету, и перешли в свои присутственные места – работать на благо России и, совсем немножко – на собственное благо. Или наоборот?

Будучи председателем Временного комитета, Ани-Анимикусов не изменил своему демократическому стилю, и на каждом прошении или распоряжении, которое ему как Председателю приносил бывший камердинер, а теперь министр по внутренним делам Митрофан, в верхнем левом углу наискосок аккуратным почерком писал: «Да неужели?!» и ставил число и подпись.

Вначале такое проявление демократизма в документообороте поставило глуповцев в тупик. На несколько дней жизнь в городе прекратилось, потому что решения не принимались и все боялись. Как, например, понимать эту визу на прошении о выделении в местный госпиталь, где лечились раненные солдаты с германского фронта, трёх пудов гречневой крупы? Но в скором времени губернские чиновники, работавшие в канцелярии ещё с незапамятных времён дедушки Ани-Анимикусова, научились правильно понимать мнение Председателя, к чему их подтолкнул Митрофан, который, почесав в задумчивости нос, объяснил, что демократический стиль барина позволяет народу самому решать - как поступать. Поэтому, если народ поставит запятую после слова «да», то получалось утверждение и следовало выдать три пуда гречки просителю, а если запятую не ставить, то крупу выдавать и вовсе не следовало. Ориентируясь на интересы города и, являясь, безусловно, народом, чиновники ставили или не ставили запятую на визах Ани-Анимикусова на прошениях и распоряжениях и продолжали процветать в личном плане, хотя костлявая рука всеобщей разрухи уже сжимала продовольственные артерии губернии.

Опомнившись, губернский Совет во главе с Хренским попытался, было, сам издавать всякие декреты, обязательные для исполнения, но обыватели недоумевали, поскольку поверх этих декретов красовалось неизменное Ани-Анимикусово «Да неужели?!». Причём деятели Совета, в отличие от чиновников не догадывались ставить запятую на этой визе. Поэтому обыватели сами решали кому подчиняться – решениям Совета или Врменного комитета, в зависимости от того, что было выгоднее. Было это очень удобно и демократично, вот только гречка, мука и сало исчезали со складов в неизвестных направлениях.

Так в городе сложилось двоевластие: Ани-Анимикусов с Хренским. Пик этого двоевластия пришёлся на лето, когда в городе Глупове проводился очередной многотысячный митинг трудящихся, приуроченный к сельскохозяйственной ярмарке.

Согнав всех торговцев и покупателей с рынка на соборную площадь, Хренский выступил с пламенной речью, в которой гневно клеймил кого-то, в основном германцев, с которыми надо вести войну до победного конца. После Хренского по должности должен был выступить председатель Думы Ани-Анимикусов, который, поднявшись на трибуну, не медля ни секунды, крикнул в толпу визгливым тонким голосом:

- Да неужели?!

И тут же, сойдя с трибуны, отправился на автомобиле в Думу, милостиво помахивая глуповцам через окно ручкой.

Глуповцы замерли в испуге. Такого накала страстей они ещё не видали. И только блаженная Агафья громко заплакала навзрыд, ничего, правда, не сказав в этот раз про сизый месяц. Понурив головы, глуповцы разошлись по своим торговым местам на ярмарке и начали торговаться, но без особого энтузиазма.

И в этот момент случилось знаковое событие, которое глуповцы по началу даже и не заметили – грянул гром среди ясного неба, а на вокзал города Глупова вместе с первыми раскатами грома прибыл поезд из Петрограда. На перрон вокзала из вагона вышла ужасно некрасивая коротко остриженная кривоногая невысокая женщина тридцати пяти лет в кожаной куртке и тёмно синей суконной юбке, в окружении нескольких матросов, перепоясанных пулемётными лентами, которая представилась первому встреченному ею глуповцу:

- Я – Зойка Три Стакана. Где тут у вас большевики?

Вообще-то в Глупове большевиков не было. Были меньшевики, эсэры, кадеты, и прочие октябристы. Поэтому первый встречный глуповец неопределённо махнул рукой и промолвил:

- Там…

Удивительным образом направление взмаха руки первого попавшегося глуповца указало на паровозные мастерские, где за несколько месяцев до этого Хренский тщетно искал пролетариев. Зойка Три Стакана с матросами ворвалась в мастерские и строго спросила у мирно проходивших мимо паровозных пролетариев:

- Кто из вас - большевики?

Пролетарии мастерских не знали, что такое «большевики» и поэтому решили, что их сию же минуту начнут пороть, тем более что вид у матросов был очень грозный и решительный. Поэтому, сняв шапки, они молчаливо переминались с ноги на ноги, а самые пессимистичные из них даже приспустили портки. Зойка покричала, покричала, а потом собрала митинг у входа в мастерские. Матросы на митинг собрали всех, даже бродившую с бесцельным видом блаженную Агафью.

- Товарищи! – Зычно и привычно крикнула в толпу Зойка Три Стакана. – Доколе? Они - жрут, а мы – пухнем с голоду! Они - жуют, а мы – воюем?! Они пьют всякие там вина, а мы травимся самогоном!

- Ой, травимся… - запричитали согнанные на митинг глуповские женщины, и стали ронять слёзы на мостовую.

- А как же? – Продолжила свою пламенную речь Зойка Три Стакана. – Мы, большевики, за справедливость! Россия должна быть справедливой! Россия должны быть единой! Мы – за единую Россию! Мы – за справедливую Россию!

Это глуповцем понравилось. Половина из них сразу же записалась в сторонники справедливой России, а другая половина – в сторонники единой России. И даже начались мелкие стычки по этому поводу между сторонниками разных Россий. Но тут на блаженную Агафью снизошло озарение – благодать божья, иначе говоря, и она, сплюнув на пыльную мостовую через левое плечо, на удивление всем совершенно нормальным голосом громко сказала:

- Один хрен – что тебе единая Россия, что справедливая… Всё равно жрать не дадут – все себе захапают.

Это провидение удивительным образом сбылось уже в наши дни…

О том, что у мастерских проходит митинг, узнали деятели городского совета, делегация которых явилась на него. Хренский даже пытался взять инициативу в свои ручонки, и, вскарабкавшись на пустые ящики, которые представляли собой трибуну, начал было кричать в толпу:

- А теперь слово представляется…

Но договорить ему не дали матросы, аккуратно и без поломок сняв его с ящиков. Один из них, самый крупный - с кулаками, размером с голову Хренского, которого братва между собой называла «Камень», поправил на Председателе Совета пиджак, тщательно застегнув его на все пуговицы, и сказал внушительно:

- Слышь, ты! Дама говорит, а ты ей мешаешь!

Хренский бросился наутёк и спрятался в здании Глуповского Совета.
Митинг закончился и Зойка Три Стакана направилась вразвалочку в сопровождении матросов к мастеровым.

- Ну! – Грозно повторила она свой вопрос. – Большевики, а, большевики! Кто из вас секретарь ячейки?

Пролетарии из митинга поняли только то, что сейчас их пороть не будут, но кто такой «секретарь», что такое «большевики» и «ячейка» решительно не понимали.

- Щас, - успокоительно махнув рукой Зойке Три Стакана, произнёс самый сообразительный из них.

Бросив несколько слов своим дружкам, он получил полное их одобрение, выразившееся в энергичном кивании головами, в результате чего толпа из своих рядов выдавила маленького тщедушного армянина, перепачканного мазутом.

- Вот он, берите его! Он – секлетарь ячейки!

Армянин пытался втиснуться обратно в толпу, но на своём пути встречал стену непонимания в виде плотно сомкнутых рядов пролетариев, в результате чего стена мастеровых его непременно выпихивала к Зойке и матросам.

- Ты ли? – Удивлённо спросила Зойка Три Стакана.

- Он, он! - Ответили ей несколько голосов из толпы. – Он даже три года в ссылке был как политический. Берите его!

- Тогда – здравствуй, товарищ! – Ласково, со слезами на глазах, дрожащим голосом произнесла Зойка Три Стакана. - Привет тебе от питерских большевиков! Меня послали к тебе, товарищ, на подмогу! – И обняла вновь испечённого секретаря партийной ячейки, после чего подарила ему от питерских пролетариев кожаное пальто. - Как тебя зовут?

- Авраам Магометзаяхаян, - тихо ответил вытолкнутый.

- Плохо! – Нахмурившись и покачав головой, сказала Зойка Три Стакана. – У тебя должна быть нормальная партийная кличка, а не это – Магомет-Мамед-заян. Ты, как председатель ячейки, должен звучать гордо и быстро – как молния! Будешь с этого дня товарищем Железиным, и звать тебя мы отныне будем не Авраам, а Алик! Алик Железин! Есть возражение?

У Авраама Магометзаяхаяна возражений не было, поскольку он не знал, чем ещё эта затея с большевистской ячейкой закончится и насколько она опасна, а опыт проживания в ссылке подсказывал ему, что участвовать во всём этом под чужим именем было значительно менее опасно, нежели под своим родным. В то же время факт подарка кожаного пальто был на лицо, и будущее могло быть не таким страшным, как казалось в самом начале митинга. Он согласно кивнул головой и отныне попал в анналы глуповской истории именно как Алик Железин – первый секретарь первой в Глуповском уезде ячейки большевиков.

Глуповские пролетарии, удивившись такому обороту событий, поняв, что их никто пороть не будет, а даже наоборот, если они станут секретарями партийных ячеек большевиков, то получат по кожаному пальто, изъявили желание занять все вакантные должности, на что Зойка Три Стакана им заявила:

- Хорошо, что все вы готовы пойти за пролетарское дело. Железин, записывай всех желающих в большевики!

Так в этот день возникла самая крупная в Глупове партийная ячейка и это была – ячейка большевиков.

- А теперь, товарищи, - скомандовала Зойка Три Стакана, - нам надо сделать всё для того, чтобы мы, большевики, получили в Совете большинство.

Мастеровые отозвали своих депутатов из Глуповского совета и делегировали туда Зойку Три Стакана, Железина, Камня и всех других матросов сразу. Вооружившись решением Совета мастерских, глуповские большевики направились в Совет депутатов для того, чтобы вдохнуть в его работу революционного огня. Хренский с депутатами пытался было опротестовать делегирование такой большой группы, мол оно проходило в состоянии давления и насилия на граждан, и пытался загородить вход в здание Совета этим людям, но Камень, - самый крупный матрос из окружения Зойки Три Стакана, - поднёс к носу Хренского кулачище и спросил:

- Чем пахнет? Чуешь? Признавай наш мандат!

Не надо было обладать тонким нюхом для того, чтобы понять, что кулак матроса источал запахи несвежего тела, ужасной еды и жутко вонючей махорки. Но Хренский за этим невообразимым запахом почуял нечто более страшное. Именно это страшное он явно почувствовал ещё на митинге, не прибегая к помощи носа и другим инструментам познания мира. А теперь, получив вербальное подтверждение наличия опасности, он втянул голову в плечи и заявил во всеуслышание:

- Тогда я снимаю с себя всю ответственность и ухожу с должности Председателя совета.

Сделав это мужественное заявление, Хренский с гордым видом, но дрожа всем телом от ожидания пинка под зад, вышел из здания Совета депутатов. Совет располагался в здании бывшего дворянского собрания. Новые депутаты во главе с Зойкой Три Стакана прошли по коридорам здания и позвали всех старых депутатов в парадную залу для заседания – «в связи с создавшимся положением». Депутаты стали рассаживаться по свободным местам в зале, волнуясь и обсуждая неожиданное отречение Хренского. Зойка Три Стакана вошла в зал. Оглянув помещение и депутатов, Зойка собственноручно подвинула к стене большой стол, поставила на него стул, достала из камина кусок угля, и, взобравшись на стул, пририсовала одной из кариатид, украшавших верхнюю часть стены зала, чёрные и густые усы.

Спрыгнув на пол, и отряхнув от угольной пыли руки, она грозно заявила:

- Отныне будет так!

Депутаты и обыватели города Глупова поняли, что настали новые времена.

2. Двоевластие

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).