Что делать

12. Смерть Зойки Три Стакана

Во времена гражданской войны глуповцы, не мобилизованные на фронт, несли повинность продразвёрстки и власти комбедов с удивительным стоицизмом, приговаривая: «Бог терпел – и нам велел!»

Наступил НЭП, стало жить немного легче, всё в Глупове покупалось и продавалось – от баранок до должностей в советской власти. Глуповцы привыкли и к этому. Только самый буйные из них кричали, мол, за что кровь проливали? За что царей выгнали? Чтобы новые буржуи нас угнетали? Прозрачно намекая на то, что новые буржуи – это большевики у власти и примкнувшие к ним (к власти) беспартийные, опутавшие своими лапами весь глуповский бюджет, глуповское снабжение и глуповский НЭП.

Многие глуповцы стали уже в открытую роптать на порядки, которые творятся в Глупове – ведь не при царизме жили, можно вслух покритиковать власть! Выпускались и газеты оппозиционные, и брошюры соответствующие печатались. Большевики, естественно, боролись с этим, газетки как могли закрывали, брошюры изымались, но очень вяло – всё-таки революция делалась под лозунгами свободы и эти лозунги худо-бедно претворялись в жизнь.

Во главе Советской власти в Глупове стояла Зойка Три Стакана – волевая женщина с очень невысоким интеллектом. Авторитет Зойки Три Стакана был определён не только её решающей ролью в захвате власти большевиками, не только тем, что она возглавляла красноглуповцев в борьбе с Лизкой Ани-Анимикусовой и руководила Советской властью в годы Гражданской войны. Это было важно, но не главное. Главное было то, что она обнималась с самим Лениным! Когда в начале гражданской войны глуповцы во главе с Зойкой Три Стакана направились за помощью в Кремль, именно Зойку Три Стакана при встрече обнял Ленин – как представительницу Глуповских большевиков. Ленин умер, началась борьба за власть в «ленинском ЦК», именем Ленина и близостью к нему козыряли все цекашники. В борьбе за власть Ленин становился новым божком – культ его личности создавался всеми его соратниками и каждый, кто в глазах людей казался самым близким соратником Ленина, тот и становился наиболее авторитетным.

К потоку «ленинианы» оказались причастны и глуповцы. Об этом позаботился Железин – глуповские художники, как могли, рисовали портреты Ленина; поэты, как могли, писали стихи про Ленина; писатели создавали маленькие рассказы из жизни Ленина и т.п. Даже в детских садах и яслях ставились спектакли о дедушке Ленине!

Зойка Три Стакана была единственным человеком в Глупове, кто видел живого Ленина, и даже разговаривала с ним. Местный художник Савраскин нарисовал картину «Ленин встречает тов. З.А.Розенбам». Эта картина долгое время висела в обкоме партии Глупова в зале заседаний. Художник как мог приукрасил Зойку Три Стакана – её круглое лицо сделал овальным, выпученные обычно глаза аккуратно заправил обратно в глазницы, придал женственности её губам и т.п. Не смотря на это, на портрете Зойка узнавалась в общем и целом, также как был узнаваем и Ленин. Савраскин за эту картину был обласкан советской властью и стал официальным «придворным» живописцем, возглавив на долгое время глуповский союз художников после его создания.

Огонь революционной борьбы давно погас в глазах Зойки Три Стакана, слова перестали вылетать из её рта как вольные птицы, а застревали в глотке как замёрзшие курицы. Поэтому на больших совещаниях, заседаниях и митингах Зойка Три Стакана произносила речи по бумаге – её помощники писали ей нужные фразы.

Не известно, что произошло бы в дальнейшем с Зойкой Три Стакана, но однажды, в один прекрасный день в Глупове появился Камень. Был он одет в гражданскую одежду, и немного стеснялся её. С вокзала он сразу же отправился в облисполком к Зойке Три Стакана. У той как раз было совещание, и секретарь не пустил Камня в кабинет к Зойке. Камень сначала было сжал в гневе кулаки, чтобы двинуть по уху секретарю, но потом какое-то понимание ситуации промелькнуло в его голове и он попросил секретаря доложить Зойке Три Стакана о том, что он ждёт в приёмной и назвал свою фамилию. Какое-то узнавание в глазах секретаря промелькнуло, и секретарь осторожно проскользнул в дверь кабинета предисполкома.

В ходе совещания, которое проводила Зойка Три Стакана на тему о том, где в области устанавливать бочки с квасом (а дело было летом), в кабинет зашла секретарь и прошептала что-то на ухо председателю. Все, присутствующие на заседании увидели, как побледнела Зойка Три Стакана и сделала попытку встать, но сил для этого не нашла и, думая о чём-то о своём, быстро свернула заседание словами:

- Ах, как вы все мне надоели с вашим квасом! Вот как договорились, так и сделайте. Не договорились? Ну идите и договаривайтесь! А теперь – все свободны.

Совещавшиеся быстренько освободили помещение, проходя через приёмную с интересом погладывая на огромного роста человека с огромными же ручищами. Лишь два человека поздоровались с ним – все остальные Камня не знали в лицо.

Вслед за последним участником совещания, покинувшим Зойкин кабинет, на его пороге появилась бледная Зойка Три Стакана, точнее – Зоя Абдукадыровна Розенбам, поскольку от прежней Зойки в ней мало что осталось.

Камень пытливо и смущённо глядел в её глаза, она также смотрела на него, не мигая. Обняться они не посмели – оба оробели. Розенбам произнесла сдавленным голосом:

- Здравствуй, проходи.

Камень зашёл в её кабинет.

Несколько лет они не виделись, хотя каждый день мечтали о встрече. Несколько лет они каждый день мысленно разговаривали друг с другом. Всякое было за эти годы. Камень частенько бывал с другими женщинами, но Зойка Три Стакана сидела в его сердце крепкой занозой, откуда ни одна даже самая смазливая бабёнка не могла её вытащить. Зойка Три Стакана в отличие от Камня ни с кем из мужчин не была – уж очень страшной и внешне, и внутренне она представлялась глуповским мужчинам. Даже в самые страшные пьянки, а Зойка Три Стакана частенько их устраивала, никто из глуповцев даже в мыслях Зойку не раздел…

Оба изменились и это внешнее изменение их смущало.

- Ты откуда взялся? - поборов первое смущение, начала Зойка Три Стакана.

- Да вот – из Туркестана. С Фрунзе вместе воевали… Закончили… К тебе приехал, Зой…

Возникла долгая и мучительная пауза. Затем Зойка Три Стакана сказала:

- Давай так. Сейчас мой автомобиль отвезёт тебя в мой дом, отдохни там. А я быстренько закончу свои дела и приеду к тебе – там и поговорим. Ладно?

- Ладно, - облегчённо согласился Камень.

Зойка Три Стакана быстро свернула все свои дела и стремглав понеслась в свой особнячок на встречу с Камнем. Камень робко бродил по особняку бывшей актрисы, опасаясь к чему-либо прикасаться. Привычнее было бы развалиться где-нибудь в хлеву на соломе, а не протискиваться между кушетками и банкетками под взгляды бывших дворян и дворянок Глуповской губернии, укоризненно глядевших на него с картин, развешанных в беспорядке по стенам Зойкиной квартиры.

Зойка Три Стакана надеялась, что в интимной атмосфере собственного уютного гнёздышка они с Камнем быстро найдут общий язык, но разговор как-то не клеился. Уж очень сильно они изменились. Поужинали. Прислуга, точнее – помощники председателя облисполкома, - приготовила по случаю праздничный ужин со свечами и вином. Это ещё больше нагнало на Камня робости и тоску. Всё не клеилось. И разговор никак не выходил. Камень уже собрался встать из-за стола и уйти куда подальше, но тут Зойка Три Стакана сказала ему:

- Погоди-ка. Я сейчас.

И вышла из столовой. Камень, после её ухода с отчаянием подумал: «Всё! Надо уходить. Может - так вот взять, и уйти, не прощаясь… Не то всё. Зойка не та… чужая… Бантики эти на кроватях, люстры… Пойду к Живоглоцкому, водки напьюсь и на завтра же уеду – куда глаза глядят!»

Решив так, он уже поднялся со стула, как вдруг в столовую зашла Зойка Три Стакана. Вместо строгого делового костюма и прибранных волос она предстала перед Камнем с распущенными волосами и в кожаной тужурке с синей суконной юбкой, из-под которой выглядывали кирзовые сапоги. Правда и тужурка на ней не сходилась, и юбка не застёгивалась, а была приколота сзади булавкой, но звериным чутьём старой суки Зойка Три Стакана почувствовала, что она должна предстать перед Камнем именно так. В правой руке она держала бутылку водки, а в левой – два гранёных стакана:

- Ну что, Камень, за мировую революцию?

Глаза у Камня разгорелись и он, подлетев к Зойке Три Стакана стиснул её в своих объятиях. Водка для снятия напряжения не понадобилась. Всю ночь Камень провёл в объятиях Зойки Три Стакана. Или наоборот… В общем, провели они бурную, яркую ночь. На следующее утро Зойка Три Стакана, не выспавшись, но в приподнятом настроении отправилась на службу, а Камень, проспав до обеда, умывшись и покушав, отправился в Глупов – посмотреть, что в городе изменилось. Заглянул к Живоглоцкому, где выпили по одной. Затем зашёл к Железину - и у него встретил радушный приём, выпил стаканчик за встречу, причём Железин только пригубил, сославшись на работу. Рябинин же от выпивки не отказался и, прогнав всех посетителей, два часа болтал с Камнем, вспоминая былое. Распрощавшись с Рябининым, Камень отправился на базарную площадь, где у старой кремлёвской стены был захоронен Кузькин. Постояв с опущенной головой возле памятника Кузькину, Камень вздохнул, и направился в особняк Зойки Три Стакана.

Она уже была там и готовилась к встрече. Она опять была в кожаной тужурке, но уже в подогнанной по фигуре юбке. На столе на ужин была отварная картошка, соленья и кусок жареного мяса. За ужином Камень и Зойка Три Стакана легко и непринуждённо беседовали, а после него вновь занялись сексом.

День за днём проходили, Камень отдыхал, Зойка Три Стакана постепенно меняла наряды в сторону уже привычных ей добротных вещей, Камень адаптировался. Как вдруг из Москвы раздался телефонный звонок – Фрунзе вызывал Камня в Москву для разговора. Попрощавшись с Зойкой, Камень уехал поездом, нисколько не сомневаясь, что через пару дней вернётся к своей возлюбленной. Не сомневалась в этом и сама Зойка. Но в Москве Камню предложили работать в области организации военного морского флота – ведь в прошлом он был моряком, и знал о флотских делах получше некоторых штатских. Камень согласился. С Зойкой Три Стакана они договорились, что через некоторое время, пол года – год, они съедутся либо в Глупове, либо в Москве с переводом Зойки Три Стакана на работу в какое-нибудь советское учреждение. У Камня по работе были многочисленные командировки. Однажды, вернувшись из очередной из них, он позвонил по телефону в Глупов и услышал в трубке взволнованный голос Зойки Три Стакана:

- Я беременна. У нас с тобой будет ребёнок.

Камень был ошарашен. Рождение ребёнка для него было так необычно и ново, что он что-то нечленораздельное промычал в трубку. Зойка Три Стакана, ожидая от него радостных восклицаний, была обижена. Наговорив ему грубостей, она повесила трубку. Но: «милые бранятся - только тешатся»! Прошло время, и они вновь мило ворковали в трубку, уже мечтая о том семейном будущем, которое им обещал совместный ребёнок. Камень даже отпуск выхлопотал и поехал в Глупов, где официально зарегистрировал свой брак с Зойкой Три Стакана. Фрунзе пошёл на встречу пожеланиям Камня и пробил решение о назначении Камня командующим особым Красноглуповским военным округом, но предстояло ещё передать дела приемнику Камню, который всё ещё был замкомпоморде (зам. командующего по морским делам). Подошёл срок рожать, а Камень уехал в последнюю командировку на Дальний Восток по флотским делам.

Все старые глуповские большевики очень переживали по поводу предстоящих родов у Зойки Три Стакана. Или же делали вид, что переживали – кто их, глуповцев, разберёт! Зойка Три Стакана наблюдалась у лучших глуповских врачей, какие остались после войны, и те были очень встревожены. Эта тревога дошла и до главврача Глуповской областной больницы Викторова. Сам Владимир Васильевич не специализировался на родильных делах, поэтому ничего путного сказать не мог, но когда перед самыми родами его к себе вызвал Железин и поинтересовался о том, обеспечит ли глуповская медицина нормальные роды у председателя облисполкома, ответил:

- Ситуация не простая. Как мне докладывают врачи, наблюдающие Зою Абудукадыровну, беременность протекает с серьёзными осложнениями. Они вызваны тем, что Зоя Абдукадыровна – женщина уже не молодая, при этом вела много лет нездоровый образ жизни. Ещё больше усугубляет ситуацию то, что она до сих пор курит, хотя уже и не пьёт водку в таких объёмах, как раньше. Организм в результате всего этого очень ослаблен, многие жизненно важные органы – печень, почки, лёгкие, - могут не справиться с той нагрузкой, которая возникнет во время родов.

- Как это: «не справятся»?

- Могут отказать. В таком случае весьма вероятен летальный исход.

- Что… возможен?

- Летальный исход. Смерть, то есть.

Железин встал, взволнованный, из-за стола, и прошёлся вдоль кабинета, что-то обдумывая.

- Вот что, товарищ Викторов. Коммунисты Глупова, да что там – коммунисты!? Весь глуповский трудовой народ верит в то, что роды у товарища Розенбам пройдут успешно. Наши советские врачи, под Вашим непосредственным руководством, по-революционному примут роды у первой революционерки Глупова. И ни о каких «летальных исходах» мы не хотим слышать. Считайте это партийным поручением. Кстати, Вы – коммунист?

- Нет.

- Надо над этим подумать. Идите.

Разговор был закончен. Железин о прогнозе Викторова ничего и никому не сказал. Зойку Три Стакана загодя положили в больницу - в отдельную палату, естественно - со спец обслуживанием. Зойка Три Стакана пыталась, было, слабо протестовать, мол, хочу как все, лежать вместе с народом, но Железин ей мягко, но тоном, не терпящим возражений, сказал:

- Ты, родная наша Зойка Три Стакана, важнее десятка, сотни и тысячи простых глуповцев-родильниц. Партия и народ делает всё для того, чтобы ты, родив нам нового революционного малыша, поскорее вернулась в строй строителей светлого коммунистического будущего. Поэтому ты должна беречь себя, как и мы. Твоё здоровье - это здоровье всего трудового глуповского народа.

Зойка Три Стакана согласилась, что её здоровье есть партийное дело и полностью отдалась в руки заботливых врачей. Железин несколько раз на дню заезжал к Зойке Три Стакана и делал это так, чтобы глуповцы об этом знали. К тому дню, когда Зойка Три Стакана должна была рожать, Живоглоцкий уехал по путёвке, которую ему достал Железин, в Кисловодск – как сказал ему Железин: «Ты, товарищ Живоглоцкий, должен беречь себя. Твоё здоровье - это здоровье всего трудового глуповского народа!» И хотя у Живоглоцкого не было проблем со здоровьем, он согласился с тем, что оно очень важно для пролетариев всех стран и, ничего не подозревая, уехал.

Как и прогнозировали врачи, во время родов организм Зойки Три Стакана, измученный в своё время чрезмерными дозами самогона и водки, отравленный злыми табаками, не выдержал испытания родами. Зойка Три Стакана умерла, а ребёнка спасти не удалось. Впрочем, врачи и рады были тому, что ребёнок не выжил, поскольку даже беглый взгляд на него показал, что зачат он был в пьяном угаре и если бы ему удалось сохранить жизнь, был бы и физическим, и моральным уродом. Об этом вслух не говорили, только в медицинской карте отметили и сдали в архив.

В Глупове наступил трёхдневный траур, объявленный Железиным. По большому счёту Зойку Три Стакана в Глупове и в области знали плохо, но слава о ней проникла в самые затаённые уголки Глупова. Среди глуповцев удивительным образом родилось мнение о том, что окружающие их начальники плохие – председатели местных советов и исполнительных комитетов, милиционеры и разные уполномоченные, а вот в самом Глупове сидит такая Зоя Розенбам, а ей помогают верные соратники – Живоглоцкий, Рябинин и Железин, так вот они – за народ, только заняты очень. Не случайно, терпя нужду и произвол от дорвавшихся до власти сереньких мздоимцев, переодевшихся в шкуры революционеров и большевиков, глуповцы писали письма в Глупов, ожидая от Зойка Три Стакана чуда… Надо сказать, что иногда чудо и происходило – особо зарвавшихся снимали с должностей или даже судили. Такие случаи поддерживали среди простых глуповцев миф о мудрой Зое Розенбам, которая, не щадя собственной жизни, боролась за счастье простого трудового народа.

Ох и горе же объяло Глупов и его жителей! Все рыдали и стенали. В газете «Глуповская правда» печатали письма от глуповцев с искренним выражением этого горя – «наша любимая Зоенька умерла!», - так чуть ли не в каждом письме.

Естественно, что на первой странице печатались официальные соболезнования государственных учреждений и интервью с видными глуповскими деятелями – Железиным, Рябининым и другими. Живоглоцкий прислал телеграмму, которую также поместили все газеты и срочно стал возвращаться в Глупов, чтобы успеть к похоронам.

Очередными стихами на страницах газеты разродился Бедьян Дедный, который после празднования пятилетия Большой Глуповской Социалистической Революции стал почти что официальным советским поэтом:

«Ох, как тяжко нам, товарищи!
Потерять такую красу!
Мудрость, ласку и заботу…
Как я всё перенесу?

Та, что сделала революцию,
Ты теперь не дышишь вслед.
Победив контрреволюцию,
Избавляла нас от бед!

Нам теперь не время плакаться,
Нам теперь ещё сплошней
Надо к партии прижаться
И идти всё дале с ней!»

Обком партии взял на себя руководство торжественными похоронами З.А.Розенбам на центральной площади. Решили Зойку Три Стакана похоронить рядом с Кузькиным, но памятник ей, естественно, сделать ещё более живописный и монументальный.

Камень, к сожалению, был далеко и был не в состоянии вернуться на похороны любимой жены.

На последнем заседании оргкомитета по проведению похоронного мероприятия, на котором присутствовал примчавшийся прямо с вокзала Живоглоцкий, вышла некоторая заминка – выступить первым на траурном митинге хотел Живоглоцкий. Железин, было стал возражать, что первую речь должен сказать он, как представитель партии большевиков, но Живоглоцкий напомнил ему, что когда Зойка была в Отливе, именно он, Живоглоцкий возглавлял Глуповский Совет, а у нас – страна Советов! Железин стушевался и уступил.

Решили в итоге, что первым выступит Живоглоцкий, потом - Железин, а за ним – Рябинин. После чего выступит рабочий лыковязального завода, какая-нибудь крестьянка, учитель, а после всех – юный пионер. Стали обсуждать кандидатуры каждого выступающего, всех утвердили, кроме кандидатуры крестьянки – сложно было найти такую, которая бы и сказала хорошо, и лишнего бы не сболтнула. Тут Рябинин, старавшийся везде на тёплые места протиснуть своих, вспомнил, что в его деревне есть такая женщина – Танька Сохатая. Это была та самая Танька, к которой чуть было не ушёл Камень от Зойки Три Стакана, когда они скрывались в подполье в Отливе, и которая тем самым подвигла Зойку Три Стакана на блиц визит в Глупов и на свершение революции. Правда, Рябинин этих то подробностей никому не сказал, а просто заявил, что есть, мол такая Татяна Сохатая, которая хорошо знала и Зойку Три Стакана, и Камня, когда те скрывались от жандармов в Отливе, и что она будет говорить искренне, но осторожно. Согласились.

Похороны назначили на 10 утра. Распределили места, кто в каком ряду стоит, кто держит гроб на плечах и где именно он находится – в самом начале или в конце гроба, проработали транспортные проблемы, меню поминок и т.п.

Живоглоцкий, который считал себя уже исполняющим обязанности председателя облисполкома, настоял на том, чтобы автомобиль, который возил Зойку Три Стакана, утром заехал за ним лично и чтобы он на этом автомобиле через весь город проехал к месту траурного митинга. Он понимал, что смерть Зойки Три Стакана открыла ему ворота к глуповской власти. Живоглоцкий ярко представлял себе как все глуповцы увидят его, проезжающего по городу в Зойкином автомобиле, как, выйдя из автомобиля, он зайдёт в здание облисполкома и начнёт руководить процессией...

На следующее утро Железин случайно встретил у гаража водителя, который возил Зойку Три Стакана. Водитель, понятное дело, был расстроен и опечален. Опять же совершенно случайно у Железина с собой оказалась бутылка водки и он, расчувствовавшись, предложил водителю помянуть Зойку Три Стакана. Помянули, причём Железин только пригубил, а водитель выпил полный стакан водки. Оставив водителю недопитую бутылку – «не тащить же её с собой ещё расплескаю!», Железин поспешил в облисполком, откуда планировался вынос тела, а водитель решил, что если уж поминать Зойку Три Стакана, то только выпиванием не менее трёх стаканов водки. Решено – сделано. После третьего стакана выпитой водки водитель забыл о том, что он должен ехать за Живоглоцким и стал горько плакать, обнимая опустошённую бутылку и обращаясь к ней, как к Зойке Три Стакана, с самыми разными словами сочувствия. Зойка Три Стакана щедро делилась с водителем своими пайками, понимая, что он знает много того, что другие знать не должны и лучше его прикормить, чтобы он не болтал лишнего.

Аккурат в то время, когда водитель начал обниматься с бутылкой, Живоглоцкий, тщательно одетый в траурный костюм с чёрным галстуком, стоял у зеркала и со скорбным, но достойным выражением лица, в пятый раз произносил траурную речь, отчаянно размахивая руками и поворачиваясь в разные стороны. Тщательно анализируя увиденное в зеркале, он наиболее эффектные жесты оставлял, а самые вялые – решительно отклонял из своего сегодняшнего репертуара. Неожиданно выползла кукушка из настенных часов и прокуковала десять.

- Что за чёрт? – Удивился Живоглоцкий. – Где же автомобиль?

Автомобиля не было. Живоглоцкий расхаживал в волнении по комнате, непрерывно выглядывая в окно, затем подошёл к телефону и попросил его соединить с управлением делами облисполкома. Трубку взяла какая-то женщина. Но вопли Живоглоцкого она спокойно ответила:

- Товарищ Живоглоцкий, водитель давно уже ушёл в гараж, так что наверняка он вот-вот приедет за Вами, не волнуйтесь! Может быть – по дороге колесо спустило? Так он его накачает и скоренько за вами приедет!

Живоглоцкий сел в кресло и стал ждать. Жил он всего в десяти минутах ходьбы от центра, и мог бы преспокойно добраться до облисполкома и пешком, но автомобиль был показателем статуса, он демонстрировал всем его положение в глуповской системе власти - не даром Живоглоцкий так настаивал на том, чтобы именно сегодня утром за ним прислали Зойкино авто. Время шло, а автомобиля не было. Живоглоцкий опять позвонил в облисполком, и вновь та же самая женщина, фамилию которой Живоглоцкий забыл узнать, отвечала ему те же самые слова.

Было уже половина одиннадцатого, а Живоглоцкий сидел дома в ожидании автомобиля. Пробило одиннадцать, и Живоглоцкий выскочил из дома и бросился бегом в сторону центра Глупова. Но было уже поздно. Железин свою речь прочитал по бумажке первым, затем говорил Рябинин и далее – по списку. В тот момент, когда Живоглоцкий пробрался сквозь толпу глуповцев к трибуне, завершал своё выступление юный пионер, размазывая по щекам сопли и слёзы. Когда Живоглоцкий, запыхавшись, поднялся на трибуну и стал рядом с Железиным, тот спросил его:

- Мы тут все волнуемся: почему тебя нет? Что случилось?

- Автомобиль не пришёл!

- Айя-яй! – Поцокал языком Железин и покачал неодобрительно головой. – Но выступать будешь?

- Буду!

Живоглоцкий был встрёпан, галстук съехал на бок, никак не мог отдышаться, поэтому, когда начал своё выступление, имел совсем не тот вид вождя всех глуповцев, каким он хотел выглядеть. Прямо надо сказать: жалкий вид потрёпыша имел Живоглоцкий! Голос его срывался, дыхание не успокаивалось, а потому его речь на всех произвела самое гнетущее впечатление.

Остальное течение мероприятия ничем не было нарушено, Зойку Три Стакана похоронили рядом с Кузькиным. Водителя, который протрезвел только на следующий день, уволили.

Любопытна была речь тов. А.Железина, которая на следующий день была напечатана во всех глуповских газетах, в которых были помещены репортажи с мероприятия по похоронам Зои Абдукадыровны Розенбам. Другие речи также были напечатаны, но на второй странице, в том числе и речь сопливого пионера и Живоглоцкого. Во всех газетах было напечатано неприятное для Живоглоцкого: «после юного пионера с завершающей речью выступил тов. Живоглоцкий, который из-за участия в организационных мероприятиях не смог присутствовать на митинге с самого начала. Он сказал…» Эту фразу газетчикам продиктовал лично Железин, который пояснил Живоглоцкому, что ссылка на большую занятость в оргмероприятиях оправдает в глазах глуповцев отсутствие Живоглоцкого в большей части митинга, с чем последний вынужден был согласиться. На первой странице всех газет была помещена фотография Зойки Три Стакана, общие фразы о том, как и что начиналось, а потом - речь Железина, больше ничего на ней не поместилось. Живоглоцкий волею судьбы был отодвинут на второй план, что ему очень не нравилось.

Речь Железина интересна именно с позиций истории Глуповского края. Всю речь, конечно, пересказывать не стоит, но есть один любопытный абзац, который повлиял на дальнейшее изложение истории Глупова в официальной советской исторической науке. Вот он:

«…Мы все знали Зою Абдукадыровну как непримиримого борца за революцию, за свободу всего глуповского народа. Недаром все мы, гордо, а враги - с испугом, произносили её партийную кличку – Зойка Три Нагана! Один наган она поднимала, чтобы бороться за мировую революцию! Второй наган она всегда поднимала за здоровье и счастье всех простых глуповцев! Третий наган, как ни тяжело ей это было, хрупкой женщине, она поднимала за светлое будущее всего народа! Эта непосильная ноша и подорвала её здоровье…»

Так что с этого дня в официальной историографии Зоя Абдукадыровна Розенбам имела подпольную кличку «Зойка Три Нагана».

Облисполком после смерти Зойки временно возглавлял первый зам Зойки некто Закусарин. Закусарин пришёл в Революцию молодым марксистом из студентов. Его дед, известный деревенский острослов, назвал своего младшего сына «Нидворай», ссылаясь на святки, и хотя местный деревенский поп такого имени не слыхал, сдуру поверил и крестил младенца этим именем. Дед даже какую-то икону сельчанам показывал, мол, вот он – Нидворай великомученик Царьградский. Когда Нидворай подрос и женился, у него родился сын, которого опять-таки по настоянию деда назвали Николай. И только после того, как Николай повзрослел, и к нему стали обращаться по имени отчеству – Николай Нидвораевич, стратегический замысел деда раскрылся в полном объёме – «ни кола, ни двора», вот что зашифровал десятилетия назад дед Закусарин, известный деревенский острослов из-под Глупова. Когда внук приезжал на деревню к деду, тот, довольный, потирая руки, обращался к внуку:

- Ну, что, Николаша Нидвораша? Как тебе жизнь?

Николай Нидвораевич Закусарин, пожалуй, был самым грамотным среди советских руководителей Глупова того времени. Ко времени Революции ему исполнилось двадцать, и он, студент петроградского политехнического института, принимал активное участие в ней. Во время гражданской войны он был комиссаром полка, затем – дивизии. После Гражданской войны вернулся в институт, закончил его и был направлен на советскую работу в Глупов, где и был принят на должность зама председателя Глуповского облисполкома.

Он не стремился играть первые роли, был спокойным и рассудительным человеком. Более того, судя по тем документам, которые сохранились в Глуповских архивах, именно он и способствовал тому, что Глупов и вся Глуповская область относительно спокойно перешли от времён военного коммунизма к НЭПу. Вся черновая работа облисполкома велась им – Зойка Три Стакана только подписывала бумаги, да на совещаниях заседала.

Живоглоцкий сразу же после похорон заявил, что он намерен стать председателем облисполкома вместо «безвременно скончавшейся» Розенбам. Но радостного согласия своих соратников по революции не увидел. Его непредсказуемости все боялись, также как боялись, что получив в руки реальную власть, Живоглоцкий разгонит всех взяточников и мздоимцев – а это он ни раз грозился сделать, и требовал этого от Зойки Три Стакана. Началась борьба за власть между верными «зойкинцами», как стали называть себя глуповские руководители, и живоглотцами.

13. Борьба за власть после Зойки

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).