Что делать

2. Двоевластие


- Что ж, товарищи, - начала, отряхнув от угольной пыли руки, Зойка Три Стакана, - надо нам выбрать нового председателя Совета – старый-то сбежал! Какие будут предложения?

Народ безмолвствовал.

Один из матросов, самый маленький, а потому и шустрый, выскочив на трибуну, недоумённо пожав плечами, заявил:

- А чё тут думыть? Тя, Зойка, и надо выбрать! А? Братва депутаты? – Обратился он к депутатам.

Депутаты, шокированные тем, что они стали в одночасье «братвой», не возражали и дружно подняли руки «за». Зойка Три Стакана, поблагодарив депутатов за их правильный выбор, проговорила:

- Предлагаю поручить мне создать Совет комиссаров Глуповской республики при Совете депутатов как исполнительный орган Совета депутатов. Есть ли какой-нибудь дурак, кто выступит против этого предложения?

Дураков не было, поэтому Зойка Три Стакана приступила к формированию Совета комиссаров. Сделала она это просто - распределила должности всем большевикам и матросам, выбрала себе кроме поста Председателя совета депутатов ещё и пост Председателя совета комиссаров. Комиссаром финансов стал тот самый громило матрос Камень, которого с Зойкой Три Стакана связывали бурные любовные отношения, и обладавший к тому же самым большим кулаком из всех приехавших матросов. Комиссаром внутренних дел стал известный городской пьяница Кузькин, делегированный в Совет от обывателей, который в этот исторический момент, будучи «выпимши» мирно дремал в кресле и именно таким образом, проснувшись, оказался комиссаром, а комиссаром военных дел стал сапожник Ситцев.

После того, как должности были розданы, новый Совет комиссаров Глупова в полном составе отправился по зданию бывшего Дворянского Собрания разбирать себе кабинеты. Зойка Три Стакана выбрала себе апартаменты бывшего председателя дворянского собрания, приговаривая при этом:

- Не для себя… по должности… для народа ведь… - И убедившись, что за кабинетом скрывается уютный будуар с мягкими диванами и туалетной комнатой, ласково улыбнулась каким-то своим тайным мыслям.

Алику Железину досталась каморка под лестницей. Так как он по всеобщему признанию был загружен партийной работой как секретарь ячейки большевиков, то в Совете комиссаров ему досталась малохлопотливая должность комиссара по организационным вопросам – организовывать собрания, вести протоколы и архив.

Зойка Три Стакана сразу же телеграфировала в Петроград о том, что в Глупове власть перешла к народу в лице большевистского Совета депутатов и отправилась вместе со всем Советом комиссаров низвергать и арестовывать правительство Временного комитета Глупова.

События, происходившие в Глуповском Совете, не оставили никого равнодушным. Глуповцы активно обсуждали всё происходящее, многозначительно кивая головами, а Временный глуповский комитет собрался в кабинете Председателя комитета князя Ани-Анимикусова и не знал – что предпринять. Все слушали в сотый раз бывшего председателя Глуповского Совета Хренского. Когда он рассказывал собравшимся обо всём, произошедшим с ним, он то бледнел, то краснел, то переходил на шёпот, то срывался на крик. Каждый раз, после того, как он заканчивал свой рассказ, в кабинете Ани-Анимикусова воцарялась тишина, и все вопросительно смотрели на князя. Каждый раз, через минуту молчания хозяин кабинета, театрально всплёскивая руками, восклицал:

- Да неужели?!

И, воспринимая эту фразу, в том смысле, что никому ничего не понятно, Хренский вновь в сто первый раз начинал свой рассказ с того момента, как ему сообщили о начале митинга в мастерских. Впрочем, каждый раз рассказ обрастал всё новыми и новыми, невесть откуда появлявшимися подробностями, например, в последней интерпретации произошедшего оказалось, что, отбиваясь от банды матросов, Хренский лично ранил «вот этими самыми руками» восьмерых головорезов, а ещё четверо, похоже, находятся при смерти. На середине сто первого пересказа Хренским произошедшего, к зданию Глуповской думы подошёл Совет комиссаров, изрядно поредевший в своём составе во время перехода через Большую Дворянскую улицу от здания Дворянского собрания до здания бывшей Глуповской Думы, где располагался Временный глуповский комитет. Как выяснилось впоследствии, потерявшиеся члены Совета комиссаров на самом деле не потерялись от испуга, как кто-то мог подумать, а сразу же приступили к выполнению своих новых обязанностей, поэтому до цели похода не дошли. Так, например, Алик Железин, споткнувшись о выступивший на мостовой камень, отправился сразу же в дорожное ведомство для того, чтобы дать указание о подготовке соответствующих распоряжений Совета, а не прятаться за кустами, как это подумали некоторые политически не благонадёжные очевидцы.

Решительным шагом подойдя к дверям Думы, Зойка Три Стакана была остановлена швейцаром Думы, который, грозно нахмурив брови, спросил:

- Вам кого?

Зойка Три Стакана и сопровождавшие матросы растерялись, а остальные комиссары из гражданских стушевались. Однозначного ответа на поставленный вопрос у них не было. Опомнившись, Зойка Три Стакана заявила:

- Мы пришли брать власть в свои руки и низвергнуть Временный комитет и правительство!.. Товарищ!

Швейцар, усмехнувшись, со словами «Оне-с не принимают-с, поздно уже», закрыл перед носом подошедших комиссаров дверь в здание, дважды повернул ключом запор замка, и важной походкой удалился в глубь помещения. Зойка Три Стакана и окружавшие её комиссары, нерешительно потоптавшись у двери, после чего вернулись в здание бывшего Дворянского Собрания и продолжили работу по созиданию нового строя, оставив свержение старой власти на более подходящий момент.

В здании бывшего Дворянского Собрания комиссары вновь оказались в полном собрании, причём комиссар внутренних дел Кузькин, воспользовавшись своим служебным положением, реквизировал в лавке купца Сидорова четверть самогона и бочонок солёных огурцов, и с этой добычей появился перед очами Зойки Три Стакана, сразу же реабилитировав своё отсутствие при неудачном взятии штурмом власти в руки Совета. Зойка Три Стакана быстро сообразила суть политического момента, объявила ему благодарность за революционную находчивость и самоотверженность, и организовала второе заседание нового состава Совета комиссаров, в повестке дня которого было два вопроса:

1) «давайте выпьем! (не для протокола)»,

2) «что делать? (включить в повестку дня)».

Протокол аккуратным почерком вёл, уже ставший в глазах всех окружающих «старым большевиком», Алик Железин.

В основном рассматривали первый вопрос. И тут Зойка Три Стакана проявилась в полной красе своего величия. Налив полный стакан самогона, она встала и произнесла тост:

- За мировую революцию! – После чего опрокинула содержимое стакана в глотку, выпила и закусила огурцом. Присутствующие сделали то же самое, но при этом глуповцы подивились про себя: «Ну и глотка у нашего Председателя! Безразмерная!»

Не медля, Зойка Три Стакана наполнила до краёв второй стакан и, вновь, поднявшись из-за стола, произнесла тост:

- За здоровье всех присутствующих! – И мгновенно осушила и этот стакан. Глуповцы вновь удивились – в их краях ни одна женщина не пила водку стаканами, да ещё с такой частотой, но, несмотря на удивление, они дружно выпили вместе с Председателем за здоровье всех присутствующих.

Пока глуповцы приходили в себя, и прислушивались к тому, как самогон течёт по их пищеводам, Зойка Три Стакана наполнила свой стакан в третий раз, и, с трудом поднявшись на ноги, произнесла, заплетающимся языком, третий тост:

- За светлое будущее!

Тем же способом опрокинув в глотку содержимое стакана, и закусив, Зойка Три Стакана больше уже из-за стола не вставала и осоловевшими глазами глядела на всех окружающих. Тосты при этом поддерживала, пить – пила, закусывать – закусывала, но речи не произносила и не вставала, всё глубже и глубже погружаясь в кресло и в состояние глубокого алкогольного опьянения.

Далеко за полночь, когда большая часть комиссаров уже «лыка не вязала», матрос Камень оторвал Зойку Три Стакана от кресла, в которое она погрузилась полностью - как топор в воду, взвалил её на свои плечи и понёс по коридору в кабинет Председателя Совета. Так закончился первый день того, что в дальнейшем попало в учебники по глуповской истории как начало двоевластия.

Эти бурные события всё-таки не изменили привычного хода дела в Глупове. На следующее утро глуповцы проснулись, как всегда, с первыми петухами, и потянулись кто куда – кто на государственную службу, расставлять или не расставлять запятые на Ани-Анимикусовых резолюциях, кто в лавки и в мастерские, а кто просто так, шляться по городу.

Единственная дочь Ани-Анимикусова Елизавета, откушав кофию со сдобными булочками и со сливками, переодевшись в свежую смену платья сестры милосердия, специально для неё пошитую из тонкого батиста, отправилась в гимназию, по случаю войны превращённую в госпиталь. Поскольку гимназия была построена на деньги её отца Ани-Анимикусова, то он и закрыл гимназию под лозунгом – «всё для фронта, всё для победы». А на месте гимназии устроил госпиталь своего имени. Елизавета отправилась в госпиталь не одна, а в сопровождении отца-настоятеля Сигизмунда, и чиновников медицинского ведомства.

К её приходу врачи и медсёстры как всегда срочно проветривали помещения, открывая настежь все двери и окна – Елизавета очень плохо переносила запах пота и грязи мужских тел. Бани и помывочных корпусов при гимназии, превращённой наспех в госпиталь, не было и раненые солдаты, неделями не мытые, пахли уж очень не хорошо. Находчивый главврач легко нашёл решение проблемы – утром сразу же после подъёма больных, приёма ими пищи и удовлетворения иных гигиенических надобностей, в здании гимназии настежь открывали окна и двери, выветривая нехорошие запахи, и закрывались они только тогда, когда Елизавета ступала на крыльцо госпиталя. Не беда, что во время этих проветриваний раненные, укрывшись с головой тонкими одеялами, испытывали страшный холод, а часть из них подхватывала ещё и всякие простудные болезни и воспаления. И немало уже выздоравливающих воинов полегло от этой ежедневной процедуры в глуповскую землю от бронхитов и воспалений лёгких. Но тот небывалый энтузиазм, который они, по свидетельству глуповских историков конца ХХ века, испытывали от посещения их Елизаветой, с лихвой перекрывал все простуды и воспаления. Именно благодаря этому энтузиазму, да ещё и трогательной заботе Елизаветы о страждущих воинах и объяснялся высокий процент тех солдат, которые, не долечившись, устремлялись на фронт со словами:

- Не могу больше! Отпусти, доктор, Христа ради! Уж лучше в окопе…

Елизавета всегда входила в каждую палату со смиренным видом и кроткой улыбкой. Она была старой девой, некрасивой, хотя и стройной. Бурный роман с одним подпоручиком, который случился у неё в ранней молодости, и окончился слезами и многомесячной истерикой, поскольку подпоручику нужны были деньги её «папа’», а не она сама. Это выяснилось самым грубым образом - в борделе, где подпоручик забавлялся с девицами и громко хвастался про свой успех у «дуры Лизки». В борделе оказался один из дворян губернии, знакомый семьи Ани-Анимикусовых, который и рассказал всё князю. Эта история навсегда отвадила Елизавету от мужчин. Она хотела, было, удалиться в монастырь, но не решилась. Тем не менее, она стала очень набожной, читала Святое писание, хотя, надо признать, зов природы время от времени прорывался сквозь её позу отрешенности от мирской суеты. Она часто испытывала странное волнение при виде стольких крепких мужиков, лежащих в кроватях, хотя и покалеченных войной, но вполне пригодных в своей большей части к продолжению человеческого рода. Иногда и она ловила на себе нескромные взгляды выздоравливающих мужиков, и, следует признать, испытывала некоторое удовольствие от этого, хотя и смущалась этими взглядами. Она ласково заговаривала с такими, поправляла им одеяла и подушки, испытывая при этом томный трепет и волнение.

После часа таких трудов, она поднималась в кабинет к главному врачу и вела с ним беседы о нуждах госпиталя. Составив очередной список нужд, она отправлялась к «папа’» во Временный комитет, где ходатайствовала перед ним об их удовлетворении. «Папа’» неизменно ставил на прошении своей дочери резолюцию: «Да неужели?!», резолюция передавалась в канцелярию, где чиновники сами решали – ставить запятую или нет, а оба Ани-Анимикосова, довольные выполненным долгом, расставались до обеда, который изволили вкушать в тихой семейной атмосфере собственного дворца в самой середине Глупова. В силу военного положения и разрухи они ограничивали себя во всём, в том числе и в еде. В глуповском архиве сохранилось несколько меню их обедов того тревожного времени. Вот меню, которое как раз и было помечено тем тяжёлым для отечества днём:

«Суп из артишоков.
Форель.
Ветчина с соусом муссо.
Пулярка а ля кардинал.
Седло серны.
Салат.
Компот.
Пудинг императрицы.
Кекс-пармезан.
Десерт (дыня, клубника, ананас)».

После обеда Ани-Анимикусов, покуривая сигару, и не обращаясь ни к кому в отдельности, сказал:

- Представляете себе! Эти новые голодранцы из Совета вчера вечером пришли в Комитет нас арестовывать!

Жена Ани-Анимикусова, урождённая графиня Саксон-Вестфальская, ничего не поняв из этой фразы, произнесённой по-русски, согласно закивала головой, словно говоря: «так, мол, и надо», а Елизавета возмутилась:

- Как Вы можете говорить об этом спокойно, папа’! Надо немедленно их всех арестовать! А то они натворят Бог весть что!

- Да неужели?! – Был ответ князя.

На этом разговор был закончен, все, помолчав, разошлись по своим делам: Ани-Анимикусов – во Временный комитет, подписывать бумаги, княгиня – к своим канарейкам и живописи акварелью, княжна – к Святому писанию с иллюстрациями Доре. Лишь камердинер князя Митрофан, а ныне министр по внутренним делам, вернулся в здание Временного комитета, позвал к себе бывшего полицмейстера города, а ныне – начальника демократической милиции Глупова и заявил:

- Князь… Ах чёрт!.. Председатель правительства велел арестовать зачинщиков вчерашнего бунта, намеревавшихся захватить Временный комитет, и осудить их. Возьмите с собой Хренского для демократичности ареста. К тому же – надо доставить человеку радость! Пусть поубивает своими руками ещё несколько матросов к тем нескольким десяткам, которые к сегодняшнему дню он, судя по его рассказу, уже поубивал.

Главный милиционер, вместе с Хренским и всеми милицейскими силами Глупова отправился к дому Советов. Депутаты-комиссары только-только проснулись после вчерашнего заседания (первого пункта повестки дня) и ещё не начали строить новые планы по свержению правительства, а лихорадочно искали воду по всему помещению из-за того, что испытывали состояние, называемое в народе «сушняк». Громкий стук в дверь Советов и голос главного милиционера с требованием отдать под арест Зойку Три Стакана и матроса Камня застал их за этим процессом. Железин, обладая аналитическими способностями, с вечера предвидел тяжкое похмелье у коллег-депутатов Совета и с ночи спрятал в своей каморке под лестницей банку с огуречным рассолом. С утра Железин выдавал рассол по стакану под большим секретом только нужным людям, со вздохом заявляя, что, мол для себя оставил, но что не сделаешь для такого приятного человека? Поскольку первыми из самых приятных ему людей оказались именно Зойка Три Стакана и Камень, они были «остаканены» первыми, и уже приходили в себя, начиная соображать и понимать происходящее.

- Надо тикать! – Решительно заявил Камень.

- А, может, наоборот, пойти на суд и показать, что мы их не боимся? – Произнёс сапожник Ситцев, комиссар военных дел первого советского правительства.

Депутаты и их комиссары призадумались. Первой нашлась Зойка Три Стакана:

- А что народ? Вышел на защиту своих депутатов и революции?

Все выглянули из окон здания бывшего Дворянского собрания на Большую Дворянскую улицу. Улица была пуста, если не считать милиционеров, кучкой сгрудившихся у входной двери в здание Дворянского собрания и отчаянно барабанивших по ней кулаками, да Агафьи, которая, засунув грязный палец в рот, внимательно следила за происходящим.

- Народ пока не дорос до высоты момента. – Внезапно для самого себя произнёс удивительно витиеватую фразу Алик Железин.

- Правильно, товарищ! – Согласилась Зойка Три Стакана. – Нам нечего бояться их суда. И мы его не боимся! Но это будет не суд, а судилище! Народ позже, после того, как произойдёт непоправимое, нам же этого и не простит! Надо уйти в подполье.

Старый алкаш Кузькин при слове «подполье» проявил склонность к ассоциативному мышлению, и заявил:

- У меня в деревне Отлив, под городом, есть старинный приятель. У него в подполье столько самогона напасено! Пошли туда! Скроемся так, что ни одна собака не найдёт.

Так и порешили – Зойка Три Стакана, Камень и Кузькин скрываются в деревне Отлив, связь с ними от имени Совета и большевиков осуществляет Ситцев.

Камень, как комиссар финансов, только вступив в должность, в первую очередь завладел ключом от сейфа, где деньги лежат. Поэтому, прихватив с собой всю наличность из кассы Совета, троица подпольщиков вышла незамеченной через чёрный ход и отправилась пешком в деревню Отлив, где были с радостью встречены собутыльником Кузькина. Для Зойки Три Стакана и Камня быстренько соорудили шалаш из свежескошенного сена на берегу речушки Грязнушки, а Кузькин с собутыльником расположились в избе – поближе к подполью.

Так в Глупове закончилось двоевластие и началась реакция.

3. Большая Глуповская Революция

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).