Что делать

3. Большая Глуповская Революция

Хренский с полицейскими ворвались в здание Совета, но застали там только часть депутатов и, самое главное, не нашли нигде Зойку Три Стакана и Камня. Депутаты совета решили, было, попросить Хренского вновь возглавить глуповский Совет, и даже хлеб-соль ему поднесли, но он отказался, поскольку накануне утром Ани-Анимикусов предложил ему должность министра по военным делам вместо выбывшего на фронт бывшего министра. Ходить в военной одежде, в военной фуражке и сапогах Хренскому очень понравилось, как и его жене, которая, увидев его таким, всплеснула руками, и восхищённо закатив к верху глаза, трагичным голосом произнесла:

- Какой ты… брутальный!

Хренский заглянув в зеркало, и увидев чучело в военной форме, которая была подобрана ему по размеру предшественника – крупного и толстого промышленника, а потому болтавшаяся на нём, решил, что со стороны виднее, и стал военным министром.

Каждое утро он теперь начинал с построения городского гарнизона из инвалидной команды и выздоравливающих раненых из госпиталя, временно до окончательного выздоровления прикомандированных к гарнизону. Пройдясь, как ему казалось, молодцеватым шагом вдоль строя, он лихо делал поворот кругом (правда, через правое плечо), и кричал голосом митингующего трибуна:

- Здорово, молодцы!

Молодцы дружно ему отвечали:

- Здравь-жлаем-мистр!

- Разойдись! – Вновь зычно кричал Хренский, и все расходились кто куда, в основном – побираться «Христа ради» на Спасскую площадь к собору.

Хренский же отправлялся в Кабинет министров Временного комитета, где и участвовал в многочисленных заседаниях и прениях.

Совет депутатов, оставшись без Зойки Три Стакана, получал всякие законодательные акты из столицы, разбирал их и трансформировал их на Глуповскую почву.

Например, Закон об автомобильном движении, который был очень кстати в Питере и Москве, где автомобилисты гоняли кто – куда, и требовали чётких инструкций от городовых, также был творчески переработан в Глупове, где не было ни одного автомобиля, кроме Ани-Анимукосова.

Проспоривши до хрипоты с несколькими драками около недели, депутаты пришли к компромиссному решению - взяли полностью текст Закона об автомобильном движении и везде вместо слова «автомобиль» поставили слово «телега», вместо «бампер» - «хомут» и т.п. Получилось очень забавно. Отныне телеги в Глупово должны были быть оснащены фарами для передвижения в тёмное время суток, причём вешаться фары должны были на хомуты левой и правой лошади для тройки, и слева и справа на хомут лошади-одиночки. В этом же законе прописывалось - где должны быть на телеге стоп-сигналы, как и сколько раз должна ржать лошадь при обгоне, а также ограничивался скоростной режим. В соответствии с последним в городе Глупове нельзя было ехать на телеге со скоростью, превышающей 24,85 миль в час (40 километров в час), а за городом – не быстрее 49,71 миль (80 километров в час).

Всё было в Глупове тихо и спокойно, телеги скорость не превышали, стоп-сигналы на них не работали, Ани-Анимикусов ставил резолюции, гречка, масло и мука из госрезерва потихоньку перемещались в амбары и склады глуповских чиновников. Все были довольны.

Довольны были и подпольщики – Зойка Три Стакана, Камень и Кузькин. Стояло тёплое лето, денег, взятых из кассы Совета, хватало, Кузькин с приятелем доставали самогон и еду, на ночь устраивали политические сходки с отдельными жителями деревни Отлив, где первым вопросом, как всегда, стоял вопрос: «давайте выпьем», а вторым – «что делать?» Выпивши три стакана, Зойка Три Стакана обычно втягивалась в политические дискуссии с местными крестьянами и редко кому удавалось её переубедить – она говорила коротко и просто, хотя и привирая некоторые слова:

- Пролетарии, то бишь рабочие, уже ничего не теряют… Кроме портков… Поэтому – они носители революции, а крестьяне, хоть и имеют кое-что типа сохи да омута… Ах ты чёрт, - сохи да хомута, но трудятся на бар. До сих пор. А почему у них земля? Ведь ваши отцы и деды эту землю потом проливали. И что? Почему помещик ничего не делает и всё имеет, а вы все делаете и ничего не умеете? Доколе? Что делать? Отдать фабрики рабочим, а землю крестьянам, да ещё войну прекратить! Слышь, мужики, ведь германцы в шинелях – те же крестьяне и рабочие, такие же обманутые, как и вы. Увидят, что мы бросили воевать, сами перестанут стрелять, более того – скинут своих помещиков и фабрикантов. И всё заберут себе. Так и произойдёт мировая революция, и все будем жить хорошо!

Такие беседы жителям деревни Отлив были по нутру, тем более что при этом их задарма поили и давали закусывать. Так шли дни и вечера, ночи – и снова дни, вечера и ночи... Утра в этом цикле не было, поскольку подпольщики ложились спать уже перед рассветом, а просыпались только к обеду. Не изменилась ситуация и в сентябре. Правда, по утрам уже стало сложнее матросу Камню нырять в речку Грязнушку, для того, чтобы снять ночное похмелье после политических дебатов. Приходивший раз в неделю из Глупова Ситцев, сапожник и одновременно бывший комиссар военных дел, пытался тщательно, не забывая подробностей, рассказать подпольщикам о том, что происходило в городе, но Зойка Три Стакана, рассеяно слушала его и думала о том, что Камень, очевидно, всё более и более охладевал к ней.

Действительно, Камень любил в Зойке Три Стакана дикую буйность, непредсказуемость, лихость. А здесь, в Отливе в шалаше всё было как-то буднично и предсказуемо. Зойка Три Стакана была страшно некрасивой бабой – невысокая ростом, с узенькими плечами и большой головой, кривыми ногами и большим ртом, который открывался параллельно губам, как у сказочного Щелкунчика. Неистовство в политической жизни переходило у неё и в неистовство в постели – Камень каждый раз втягивался ею в какой-то магический шабаш и восторгался этим. Здесь в деревне, не смотря на постоянные пьянки, бесшабашная энергия Зойки Три Стакана куда-то подевалась. И в целях конспирации она стала одеваться в простую женскую одежду, как все окружающие её крестьянки, и в поведении её появились простые бабские нотки. Словом, перед матросом Камнем вместо Зойки Три Стакана постепенно появлялась простая крестьянская баба – Зойка. Чувства Камня стали ослабевать, и он всё чаще стал заглядываться на деревенских баб, и даже стал смачно шлёпать их по упругим задам, демонстрируя свои вполне дружелюбные намерения заняться с ними сексом.

Однажды октябрьским утром появился Ситцев, аккуратно пересказывая новости политической жизни.

Раненые солдаты в госпитале стали открыто роптать на Лизку Ани-Анимикусову, поскольку утра стали холодными и им, видишь ли, зябко; Совет заседает не регулярно; мука из госзапасов исчезла, и в булочных наблюдается отсутствие хлеба. В очередях, которые глуповские бабы занимают с утра, ругают на чём свет стоит Временный комитет, Глуповский совет и Хренского, который стал во главе Временного комитета. Дело в том, что Ани-Анимикусов приболел подагрическими болями и отправился вместе с женой в своё именье Болотно-Торфяное, в котором бил горячий источник целебной воды и целебных грязей. Ежедневно князя погружали в грязи и тем самым снимали болезненные ощущения. Князь попросился у Комитета в отставку, но её с благодарностью и слезами на глазах не приняли, а дали только отпуск. Поскольку наиболее бравый вид из оставшихся министров имел только Хренский, а Митрофанушка отправился за барином в усадьбу на грязи, то Хренский и был избран Временным председателем Временного комитета.

По этому поводу жизнь в Глупове оживилась, Хренский устраивал митинги, на которых выступал с пламенными речами – они занимали всё его свободное время, и управление в Глупове осуществлялось как-то само собой – без указаний и распоряжений. Правда, при отправлении на германский фронт очередного поезда с глуповскими призывниками произошёл казус – новобранцы не хотели ехать и отчаянно пытались сбежать. Тогда Хренский собрал митинг, на котором призывал солдат отдать за Отечество последнюю каплю крови и воевать до победы. Тут кто-то из призывников закричал:

- Айда с нами, ты, Хренский! Кровь всю отдашь!

И тут же Хренский был стянут с трибуны и солдаты запихнули его в вагон поезда, уезжающего на германский фронт. Хренский отчаянно сопротивлялся, визжал и кусался, но крепкие мозолистые крестьянские руки безжалостно подавляли все его попытки вырваться на свободу. Так бы он и уехал на фронт, где сгинул бы навсегда для Истории, но один из старых солдат, поведя носом около Хренского, заметил:

- Да отпустите его! Смотрите – он же от страха обделался!

И действительно, Хренский обделался. Одно дело – кричать на митингах о войне до последней капли крови, не щадя живота своего и посылать других на фронт, а другое дело – проливать свои капли крови и не щадить живота своего. Хренского выбросили из вагона уже набиравшего скорость поезда, и вдогонку выбросили ему пачку листовок Временного комитета, в которых давались уезжающим на фронт наставления о том, как бить германцев:

- На! Подотрись своими листовками! Засранец!

Послушав это всё, Зойка Три Стакана поняла: надо действовать! Но непонятно – как? Камень уже три вечера на диспут с самогоном не появлялся и ночью в шалаш воровато не прокрадывался, как это иногда бывало в последнее время, а до сих пор пропадал неизвестно где.

На следующее утро после прихода в ночь Ситцева и его рассказа о глуповских делах, Зойка Три Стакана сидела хмурая возле шалаша и ждала возвращения Камня, выдумывая для него самые страшные ругательства и проклятия, какие только ей приходили на ум. Вместо Камня у шалаша появился сосед по фамилии Рябинин, который, присев рядом с Зойкой Три Стакана и, поковыряв для приличия некоторое время палкой в траве, поднял голову, посмотрел Зойке Три Стакана в глаза и с кривой ухмылкой произнёс:

- Слышь? Камень-то послезавтра к Таньке Сохатой сватов засылать будет, - и, помолчав, добавил, - родители-то согласны.

Зойка Три Стакана быстро взглянула на него, и спросила:

- С чего бы это - согласны?

- Как с чего - денег кучу отвалил, да и сам - мужик крепкий, к крестьянскому делу спор. Чем не жених!? Грит к своей - к тебе то есть, - не вернусь, надоела!

Тут Зойка Три Стакана поняла, куда так быстро исчезли деньги, которые они прихватили из кассы Совета, когда отправлялась в подполье - на подарки молодухе и её родителям. Комиссар финансов, называется!

- Спасибо, сосед, - поблагодарила она собеседника - просто и как-то очень по-женски сердечно без ожидавшихся соседом истерик и воплей.

Рябинин растрогался от этого тона и такого проявления бабского горя, и, расчувствовавшись, тепло попрощался с Зойкой, и отправился домой, качая головой, осуждая про себя поведение Камня.

Звериным женским чутьём Зойка Три Стакана поняла, что устраивать скандалы, рвать волосы у соперницы, отнимать украденные деньги значит окончательно порвать с Камнем. А его она любила, сильно и страстно. Единственный способ вернуть его - это вернуть себя, бросить эту сельскую идиллию с шалашом и соловьями по утрам, с песнями и кострами, и вновь ругаться, бороться, отчаянно бороться, бороться со всеми, кто с ней в чём-нибудь не согласен.

Она поднялась с пенька и, расправив плечи, тяжёлой походкой направилась мимо шалаша в избу. Зайдя в комнату, в которой её соратники по подпольной работе опохмелялись после вчерашнего, она, ни на кого не глядя, заявила:

- Завтра в четверг идём в город - революцию делать!

- А почему не сегодня? - Спросил Ситцев, который пил вместе со всеми, но опьянел меньше всех – всё же закалка, сапожник. Он уже опохмелился и был готов к активным действиям.

- Сегодня ещё рано, - ответила Зойка Три Стакана. Ей ведь надо было расшить свою кожанку и расставить юбку - лето в деревне на здоровых харчах, да на свежем воздухе превратили её в довольно пышную бабу, а являться в город надо было именно так, как она его покинула, как её все запомнили, а не в простой женской одежде.

- А почему не послезавтра? - спросил Кузькин, похмелье которого было значительно более тяжёлым, и который понимал, что, даже если сегодня он будет лечиться, то и завтра ему всё равно будет тяжело.

- Послезавтра будет поздно, - Зойка Три Стакана вспомнила, что Камень будет засылать сватов именно послезавтра и добавила, - в четверг, и больше никогда!

Пока Зойка Три Стакана приводила в порядок свою революционную одежду, её соратники собирали с собой провизию - в городе было голодно. Молва о том, что Зойка Три Стакана с собутыльниками собирается идти делать революцию, разнеслась по всей деревне. К вечеру она докатилась и до Камня, который любезничал с Танькой Сохатой на сеновале.

- Ничё! Перебесится, уймётся! А нам и тут хорошо, правда, Тань?

- Правда, котик! - Прижавшись к мощному торсу Камня промурчала Таня, чей муж погиб в первые же дни войны и которая так соскучилась по грубой мужской ласке за прошедшие годы. Вот, наконец, и ей выпал кусочек простого женского счастья от обильного пирога жизни, который судьба проносила, было, мимо. Котик довольно потянулся и прижал Таню к груди так, что у неё затрещали все кости.

- Ах!

На следующее утро 26 октября с первыми петухами Зойка Три Стакана вышла из шалаша в кожаной тужурке, мужских шароварах и сапогах – юбку ушить она не успела, поэтому быстренько укоротила штаны Кузькина. Деревенские мужики, оповещённые о великом исходе, удивлённо спросили её, глядя на штаны:

- Ты чё? Зойк? В мужское вырядилась. Шла бы в бабском.
..
- В бабском пусть теперь Хренский бегает! - Отвечала им Зойка Три Стакана, потуже затягивая ремень на штанах.

За пол часа с сопровождающими её Кузькиным и Ситцевым она дошла до железнодорожной станции, взяла штурмом паровоз, стоящий на станции, и к началу девятого часа была уже в Глупове.

К этому моменту на вокзале Глупова стоял воинский эшелон с частью, направлявшейся на германский фронт. Точнее - с частью, категорически не желающей ехать на фронт. Солдаты, вооружённые винтовками и пулемётами, арестовали своих офицеров и выбрали солдатский комитет, который не подчинялся никому, разве что Глуповскому совету, да и то – с оговорками. Солдаты регулярно отцепляли паровоз, который по распоряжению Временного комитета с согласия городского Совета должен был отвезти их на войну. Машинистов при этом довольно изрядно били. Поэтому, завидев в то октябрьское утро приближающийся к станции на всех парах паровоз со стороны деревни Отлив, они решили, что их в очередной раз хотят обманом отправить на фронт. Как только паровоз остановился возле первой теплушки, море штыков окружило его, а машинист по привычке зарылся в уголь.

Зойка Три Стакана выглянула из кабины, и, увидев грозную толпу солдат, готовых её растерзать, не испугалась, а напротив, почувствовала давно забытый прилив сил и во весь голос закричала в толпу:

- Доколе?!

Солдаты, собиравшиеся нанизать её на сотни штыков и разрезать на тысячи кусков, опешили. Зойка Три Стакана, воспользовавшись паузой, взобралась при помощи Ситцева и Кузькина на крышу паровоза и стала обращаться уже не только к тем, кто был непосредственно у паровоза, а ко всем, кто её слышал, а слышно её было далеко.

- Доколе, я вас спрашиваю, мы будем терпеть это унижение? - Продолжала Зойка Три Стакана. - Нас посылают на бойню, на германский фронт. А зачем? Чтобы убивать таких же крестьян и рабочих? Затем, чтобы дворяне, помещики и купцы богатели и жирели? Для этого? Доколе, я вас спрашиваю?

- Верно, - загудели солдаты, - доколе?

- Да здравствует революция! Вся власть народу! Ура! - Закричала Зойка Три Стакана, и вся солдатская масса закричала «Ура» вместе с ней.

- Товарищи! Есть ли у вас солдатский комитет? - обратилась она к солдатам.

- Есть, вот они. - К Зойке Три Стакана вышли пятеро членов солдатского комитета.

Зойка Три Стакана ловко соскочила с паровоза, поздоровалась с товарищами из комитета, и представилась:

- Зойка Три Стакана, председатель Глуповского совета, нахожусь в подполье, скрываюсь от преследований Временного комитета за мою революционную деятельность. Надо, товарищи, брать власть в свои руки.

Солдатский комитет не возражал. Надо брать - так надо! Только вот неувязочка - что-то не верится, что ты, женщина, председатель городского Совета. И эти двое с распухшими мордами рядом с тобой – как-то не очень похожи на подпольщиков…

Тут самое время сказать о том, что поскольку в городском Совете депутатов Железин занимал должность министра дорог и путей сообщения, то он по должности бывал на вокзале и, хотя пытался всеми силами отправить солдат на фронт, поскольку солдаты разбойничали в городе, но делал он это так незаметно, что и подумать никто не мог о том, что паровозные бригады внезапно появлялись у воинского эшелона именно по его наущению. В это знаменательное для Глупова утро Железин оказался на вокзале с очередной ревизией угольных запасов и присутствовал при триумфальном возвращении Зойки Три Стакана. Подождав вначале в толпе за спинами солдатов, чем всё это закончится, и не будут ли солдаты бить Зойку Три Стакана, он появился перед её глазами в самый нужный момент, когда решалось, что нужно брать власть в свои руки:

- Здравствуйте, Зойка Три Стакана! Глуповский городской Совет ждёт Вас! Соскучились даже... - Мягким голосом с явным кавказским акцентом обратился он к ней, просочившись сквозь солдатскую массу.

- Аааа! Алик Железин! Дай я тебя обниму, старый друг! – Зойка Три Стакана обняла Железина и смачно три раза его поцеловала.

- Это, товарищи, - обращаясь к солдатскому комитету, и держа Железина за плечо, как бы боясь, что он убежит, сказала Зойка Три Стакана, - старый глуповский большевик, член городского Совета товарищ Железин.

- Знаем, знаем, - ответили солдаты, и легитимность атаманства Зойки Три Стакана была подтверждена.

Зайдя в здание вокзала, Зойка Три Стакана, солдатский комитет, Кузькин, Ситцев и Железин, остановившись у стойки вокзального буфета, провели первое совещание, на котором решили создать Временный революционный комитет (ВРК) в составе всех присутствующих. Железин вёл протокол. Откуда-то появился самогон, но Зойка Три Стакана, обведя всех присутствующих взором, полным огня, сказала:

- Щас не время. Революция нам не простит! - И отодвинула самогон в сторону. Железин в ходе совещания незаметно припрятал этот самогон.

Никто из присутствовавших не знал, как брать власть в свои руки и все предлагали самые разные решения. Наконец, порешили, что все вместе в сопровождении солдат отправятся в здание Городского Совета и сначала наведут порядок там. Так и сделали. По дороге глуповцы по одному и семьями примыкали к шествию - все понимали, что вот-вот произойдёт что-то важное, историческое, но что именно, не знали, а поучаствовать очень хотели. Или хотя бы понаблюдать. Бывшие матросы, а ныне глуповские мещане, завелись за месяцы отсутствия Зойки Три Стакана семьями и торговыми лавками, возле которых проводили всё время, сплёвывая лузгу от семечек на дорогу и ни о чем не жалея, завидев своего атамана, побросали открытыми свои лавки, и как были - в поддевках и косоворотках, ринулись к Зойке Три Стакана. Бросив на них косой взгляд, Зойка Три Стакана спросила:

- Чё без формы? Али пропили?

- Так ведь и мы тоже, Зой, подпольной жизнью жили...

В сопровождении солдат, бывших матросов и толпы глуповцев Зойка Три Стакана появилась перед дверьми городского Совета. Железин остался на вокзале дописывать протокол заседания ВРК, поэтому никого из советских предупредить о возвращении Зойки Три Стакана он не смог. Тем более что конец авантюры был ему не ясен, и он предпочитал немного погодить, замешкавшись с протоколами.

Толпа внесла Зойку Три Стакана в здание и выплеснулась обратно на площадь перед балконом, ожидая первых результатов этого внесения. Зойка Три Стакана прошлась уверенным шагом по коридору здания, вызывая изумление у советских работников, и вошла в кабинет председателя. Председателем в отсутствие Зойки Три Стакана был выбран какой-то юрист, которого Зойка пинками выгнала из кабинета, и пройдя кабинет поперёк, вышла на балкон второго этажа. К ней присоединилась по ходу её шествия вся советская фракция большевиков. Но тут Зойка Три Стакана почувствовала, что силы покидают её - всё-таки день был очень волнительный, и, глотая открытым ртом воздух, она не смогла ничего выговорить. Положение спас Живоглоцкий, тоже большевик, который в отсутствие Зойки Три Стакана исполнял роль самого буйного в Совете. Но исполнял эту роль тихо так, чтобы его буйство замечали только самые близкие и доверенные члены Совета. Теперь, поняв, что можно буйствовать в полную силу, он поднял вверх руку, успокаивая толпу, а после того, как глуповцы затихли, произнёс пламенную речь, делая паузы между словами, не соблюдая при этом пунктуации:

- Товарищи! Буржуи и попы! Поддерживают царя! Они хотят! Вернуть его обратно! Мы большевики! За то что бы! Дать крестьянам землю! Фабрики рабочим! Царское Временное правительство! Во главе с Керенским! И Глуповский временный комитет! Вместе с Хренским! Хотят того же! Что и буржуи с попами! Долой Временное правительство! Долой Временный комитет! Да здравствует Советская власть! Ура!

И многотысячная толпа зашлась в дружном крике:

-Уррраааааааа!

К Зойке Три Стакана вернулись силы и она также обратилась с речью к глуповцам:

- Сотни и тысячи лет вас секли розгами и ставили коленями на горох! Доколе? Сотни и тысячи лет дворяне и помещики сосали у трудового народа кровь! И дососались! Сегодня они не желают отдавать свою власть народу! Для этого они посылают вас на мировую бойню под названием «Война за Отечество»! Почему они сами не воюют с германцами? Почему они не наденут шинели и не засядут в окопах, а вместо этого в позолоченных фраках обедают в ресторанах? Потому, что власть до сих пор в их руках! Доколе? Доколе это будет продолжаться, я вас спрашиваю!

Глуповцы не знали, доколе, и поэтому смущённо молчали, будто бы они были виноваты в том, что буржуи обедают в ресторанах. Некоторые даже решили, что их будут сечь розгами. Но тут один из бывших матросов, не успевший попасть в здание Совета, и стоявший на площади вместе со всеми глуповцами, одетый, как и они, в косоворотку, закричал в наступившей тишине:

- Правильно! Долой! Долой Хренского и других буржуев!

И толпа загудела, закричала, заволновалась:

- Долой! И комитет временный долой и комитетчиков...

Ораторы на балконе сменяли друг друга, а Зойка Три Стакана со старыми знакомыми вернулись в кабинет и сели за круглый стол. Живоглоцкий начал первый:

- Теперь, когда мы все в сборе и товарищ Зойка Три Стакана с нами, мы должны решительно решить вопрос о власти! Предлагаю с помощью солдат немедленно перестрелять всех городовых и полицейских, дворян и буржуев, а также попов и ветеринаров. – Он вспомнил, что он буйный и в условиях стремительно надвигающейся личной безопасности, становился всё более буйным. Два года назад у Живоглоцкого сбежала жена с молодым ветеринаром, поэтому к пролетарской ненависти к правящему классу (он сам был из местечковых зажиточных евреев) примешались и личные нотки. Именно поэтому к расстрельному списку он прибавил ветеринаров.

- Прежде всего, - возразила Зойка Три Стакана, - нам надо создать Штаб революции и определить, кто и чем будет заниматься в штабе.

Все согласились с тем, что прежде чем перестрелять всех, в том числе и ветеринаров, надо сначала создать Штаб революции. Всё время, пока обсуждались кандидатуры и должности штаба, Зойка Три Стакана время от времени оглядывалась на дверь, словно ожидая кого-то. Однажды дверь открылась, и в дверной проём, стараясь никому не мешать, бочком вошёл Железин с протоколами в руках. Временный революционный комитет был уже не нужен, и Зойка Три Стакана о нём и не вспомнила, как не вспомнили и другие, но протокол – остался. В последствии он сыграл важную роль в истории, но об этом – в соответствующем месте. Поскольку все ключевые должности были к этому моменту уже разобраны, Железину досталось роль народного комиссара по снабжению. Он не возражал.

Пока в Глупове события так торопили ход истории, в деревне Залив матрос Камень готовился к сватовству к Танюшке. Иногда на его лоб набегала тень каких-то сомнений и забот, но он отгонял их от себя, встряхивая головой. Но вот в середине дня в деревню пришли известия о том, что происходит в Глупове. Камень как раз сидел в избе Танюши и получал от неё наставления о том, как разговаривать с родителями, кому поклониться и как. Пробегающая мимо соседка пересказала в открытое окно избы всё, что знала о городских событиях, как обычно, привирая при этом и добавляя от себя сказочные подробности. По её словам получалось, что в Глупове солдаты, под руководством Зойки Три Стакана, перестреляли всех жителей, а все жители в ответ перестреляли всех солдат. А в настоящее время солдаты вместе с жителями ловят и стреляют всех попов и составляют список ветеринаров. И тут Камень не выдержал. Выйдя из избы «до ветру», он огородами спустился к Грязнушке и берегом, по камышу и илу добрался до шалаша. В шалаше он нашёл свою матросскую форму, аккуратно разложенную и заштопанную Зойкиной рукой. Быстро скинув мужицкую одежду, он надел форму, и бегом вдоль железнодорожного полотна направился в Глупов. Танька так и осталась сидеть у открытого окна, поджидая, когда же вернётся с огорода любимый котик… Эх! Горькая женская доля!

В штабе революции во всю кипела работа по взятию власти в руки Совета. Живоглоцкий с Зойкой Три Стакана вместе решали - кто из членов штаба возьмёт телеграф, телефон и почту. Каждому комиссару выдавался документ с печатью и сопровождение из нескольких солдат. Довольно быстро всё, что было намечено, оказалось в руках восставших. Оставалось неясным - кто будет штурмовать здание Временного комитета и арестует комитетчиков. Зойка Три Стакана и Живоглоцкий не могли - они руководили восстанием. Надёжные матросы и большевики все были заняты в банках, почте, телеграфе и на вокзале, Железин хлопотал по снабжению - организовал разрезание красного сукна на красные нарукавные повязки революционным войскам.

- Кто? Кто арестует временный комитет? - В раздражении стукнув кулаком по столу, воскликнула Зойка Три Стакана.

- Я! - Раздался зычный бас, и в кабинет ввалился запыхавшийся и весь взмокший от быстрого бега матрос Камень. - Я их арестую!

Зойка Три Стакана, хотя и очень хотела съязвить что-нибудь по поводу оставленной невесты и юбки, за которую Камню следовало держаться, но сдержала себя и сказала, глядя на собравшихся комиссаров:

- Ну что, поручим это дело товарищу Камню? Есть возражения?

Возражений не было, и Камень стал готовить штурмовую группу для захвата Временного комитета. Как показывал печальный опыт предыдущего неудачного штурма, главное было - обезвредить швейцара, после чего ничто не мешало арестовать временных комитетчиков. Всё осложнялось ещё и тем, что накануне из деревни вернулся Ани-Анимикусов. Княгиня осталась в усадьбе. Князь поправил грязевыми ванными своё здоровье и даже несколько мешков высушенной грязи привез с собой и на ночь принимал грязи в своём городском дворце. Глуповцы по этому поводу шутили: «Из грязи наши князи»!

Штабом было проработано несколько вариантов штурма и самым удачным признавался следующий. В кустах вокруг двери в здание Временного комитета расположатся несколько групп революционных солдат и матросов. Ими будет руководить Камень. Ровно в полночь из ресторана «Аврора» выйдет якобы подвыпившая группа хорошо одетых молодых людей и, подойдя к дверям Комитета, откроет бутылку подогретого игристого вина. Звук открываемой пробки и послужит сигналом для штурма, поскольку швейцар наверняка будет обескуражен шумом открываемой бутылки и потеряет бдительность.

Очень сложно коротко описать этот день, особенно мне - не историку. О нём в последствии были написаны тома книг, защищались диссертации и создавались художественные произведения. Даже фильмы снимались. Но так как все старались при этом угодить официальной точке зрения, то получалась какая-то лубочная картинка. Только открытие Глуповских архивов позволило в наши дни хоть как-то восстановить правду, да и то - не в полном объёме, поскольку часть архива до сих пор засекречена демократическим правительством современного Глупова.

Из рассекреченных материалов глуповских архивов известно, что в это время заседал Временный комитет, который обсуждал положение в Глупове и не знал - что предпринять. Наконец-то решили, что Хренский должен поехать на фронт и привезти оттуда войска, верные Временному правительству, а, значит и Глуповскому временному комитету. А комитет, тем временем, будет продолжать свою работу, как и прежде.

Хренский вечером того дня вышел спокойно из здания Комитета, преспокойно сел в автомобиль Ани-Анимикусова и на виду у всех глуповцев отправился на фронт. Позднее советские историки в книжках по истории родного глуповского края писали, что он переоделся в женское платье и так бежал из Глупова. И хотя все глуповцы видели Хренского, уезжающего на автомобиле, они охотно подхватывали официальную версию и даже добавляли от себя уточняющие подробности в части цвета кружев на дамской шляпке, украшавшей голову Хренского. На такую версию изложения произошедшего учёных-историков натолкнули слова Зойки Три Стакана, когда она в деревне Отлив произнесла знаменитую фразу, затягивая ремень: «В бабском пусть теперь Хренский бегает!» Вот и побежал по страницам истории бедный Хренский в женской одежде.

В полночь в соответствии с тщательно разработанным планом, из ресторана «Аврора» вышла группа шумящей молодёжи и, подойдя к дверям бывшего губернаторского дома, достала бутылку игристого вина. Она пыталась, было, открыть пробку, но не имея в этом деле особого опыта, прекрасно зная как обращаться с водкой, но, никогда в глаза не видя игристого, так сделать этого и не смогли.

Грозный швейцар смотрел на их усилия из-за тяжёлых штор за окном здания и усмехался.

Кто-то пытался подковырнуть пробку ножиком, кто-то зубами — ничего не получалось. Дело революции оказалось в опасности. Помощь пришла, откуда не ждали. Швейцар сам открыл дверь, и со словами «гляди сюды, салаги», легко и изящно откупорил бутылку игристого. Пробка с шумом выскочила из горлышка и со свистом отправилась по траектории, заданной ей швейцаром - в сторону Дома Совета. На шум из кустов, как и договаривались, выскочила группа захвата во главе с Камнем и бросилась внутрь здания в открытую дверь так быстро, что швейцар и среагировать не успел. Поняв, что всё кончено, он снял с себя одежду швейцара, и поплёлся домой. Больше о нём никто не слышал.

Князь Ани-Анимикусов с товарищами комитетчиками сидел за столом для совещаний, и изволили пить чай. При этом князь изволили всем присутствующим рассказывать о том, как у них проявлялась подагра, и как именно надо было прикладывать грязи для того, чтобы утихомирить боль. Особенно много князь уделял времени описанию запаха и цвета той грязи, которая действовала лучше всего, и которую он привёз из деревни. И при этом, в поисках нужного прилагательного, князь щёлкал пальцами, обращая свой взор к потолку, мучительно думал вслух: «Как это будет по-русски?»

Как раз в этот момент, в комнату ворвались вооружённые матросы и солдаты во главе с Камнем, который громко крикнул:

- Которые здесь временные? Слазь!

Члены временного комитета во главе с Ани-Анимикусовым послушно слезли со стульев и опустились на пол.

- Это я фигурально - слазь! Для истории, чтоб в книжках пропечатали… Поднимайтесь, граждане! Все вы арестованы, а правительство ваше низложено!

Все молча поднялись, только один Ана-Анимикусов, лёжа на полу, ответил:

- Да неужели?

В это время Глуповский совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов принимал Декрет о переходе всей власти в руки Совета. Против этого были многие – меньшевики, кадеты и проч., которые указывали, что надо, прежде всего, провести всеобщие выборы, а уже после этого выборный орган и может взять власть в свои руки. А ещё лучше дождаться созыва Учредительного собрания.

Когда Камень, возбуждённый и взъерошенный, вошёл в зал заседаний Глуповского Совета и зашептал что-то на ухо Зойке Три Стакана, зал притих в ожидании важной новости. Зойка Три Стакана, властной рукой отстранив очередного оратора, говорившего об Учредительном собрании, вышла на трибуну и громко отчётливо крикнула в зал:

- Товарищи! Временного комитета больше нет – он низложен! Вся власть перешла к нашему Совету. Большая Глуповская Социалистическая Революция, о необходимости которой так много твердили глуповские большевики, свершилась!

На следующее утро жизнь в Глупове шла своим чередом. Глуповцы даже и не заметили, что у них под носом произошла революция, а зря!

4. Гражданская война. Начало.

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).