Что делать

36. Развитой социализм в Глупове

До сих пор многие глуповцы с большой теплотой вспоминают те годы, когда Глуповской областью руководил Феонид Ильич Грешнев. Это только первые пятнадцать лет своей работой на благо области он активничал. Затем благие его намерения по улучшению материализовались во всеобщее благополучие, что неминуемо отразилось на тотальном благосостоянии. Время от времени, правда, область сотрясали дефициты. Выступит, например, на совещании табаководов области первый секретарь обкома КПСС с речью, в которой похвально отзовётся о результатах по выращиванию табака, но при этом пожурит свекловодов:

- А вот, в отличие от вас, дорогие работники табачного производства, некоторые работники свекловодства допускают ещё нерадивость в своих помыслах и делах. Это оборачивается, товарищи, недосевом, и как неминуемое следствие этого – недосбором сахарной свёклы, товарищи. А что такое недосбор свёклы? Это, товарищи, недовложение сахара, например, в чай детям в детских садах и яслях.

Только он это скажет, только опубликуют в областных партийных, и не только, газетах его речь, как глуповцы моментально хватают в руки авоськи – и бегают по магазинам, закупая сахар. Впрочем, между собой они сахар «песком» называют:

- Дусь, а Дусь? Песка-то домой сколько принесла?

- Да, чай, мешка два есть!

- Маловато-то будет! Я вот с магазина два мешка песку принесла, да на работе привозили, ещё пол мешка взяла. Да муж обещал сегодня мешок принести. Песку по хозяйству много надо – чем чай-то сластить будешь, коли песка в доме совсем нет?

Глядь, а через две недели в магазинах в продаже сахара-то и нет!

А тут приспичит Феониду Ильичу поехать на смотр достижений свекловодов. Там, как положено, опять же речь надо произнести. Произносит, а на следующий день все глуповцы с карандашом в руках его речь в областных газетах вычитывают, выискивают сигнальные словосочетания:

«В отличие от вас, дорогие работники свекловоды, отдельные работники табачного сельскохозяйственного производства допускают ещё неблагонадёжность в своих устремлениях ко всеобщему народному благу. А как ещё иначе назвать, товарищи, недосев, который был допущен этой весной в некоторых хозяйствах области и как неминуемое следствие этого – недосбор табачного листа осенью? А что такое недосбор табачного листа? Это, товарищи, недокур в рядах наших вооружённых сил, учащение перекуров на рабочих местах, и как следствие всему этому – снижение производительности труда в целом по области!»

Снижение производительности труда по области в целом, конечно же, волнует всех трудящихся и не трудящихся Глуповской области, но ключевыми в этой речи для них являются другие слова – «недосбор табачного листа». И потянулись ручьи и реки из глуповцев по магазинам и киоскам города и области в поисках табака и табачных изделий. Скупают глуповцы всё, что осталось, справедливо полагая, что табачные изделия скоро исчезнут на долгие дни, а то и месяцы. И точно – через две недели после выступления первого секретаря на съезде свекловодов в магазинах и киосках исчезают из продажи сигареты и папиросы.

В Глуповском облисполкоме, обеспокоенном ситуацией на товарном рынке области, провели соответствующее социологическое исследование, результаты которого доложили в Глуповский обком КПСС. В исследовании настоятельно рекомендовалось не упоминать в публичных выступлениях первых лиц Глуповской области о недосевах, недосборах и недовыпуске, поскольку «глуповский народ ушлый, так и норовит опередить намечающийся дефицит товара своими ажиотажными превентивными скупками его в массовых объёмах. Рекомендуется говорить о перевыполнении планов по всем показателям, особенно по тем группам товаров, где намечается появление дефицита».

Исполком, конечно, не указ партийным органам, а очень даже наоборот. Но в данном случае партийные органы внимательно изучили документ и взяли на вооружение рекомендации социологов. Это не значит, что в текстах речей первого секретаря и других секретарей парторганизаций Глуповской области их аппарат стал готовить речи, где слова «недовыполнение» заменялись словами «перевыполнение». Нет. Просто в текстах речей полностью стали изыматься какие-либо упоминания о тех производствах, где было недовыполнение чего-либо. В текстах теперь широким потоком разливались исключительно достижения народного хозяйства.

Несколько лет глуповцы пытались всё ещё читать речи руководителей области с целью выискивания ключевых слов, по которым можно было бы понять, что именно в ближайшее время исчезнет с прилавков магазинов, а что наоборот – появится. Понять из этих речей, что именно исчезнет из магазинов, было невозможно, а если следовать законам формальной логики, то изобилие и появление в магазинах следовало ожидать по таким позициям: силикатного кирпича (перевыполнение на 3,4%), металлолома (на 4,3%), аледонита (на 7,9%) и речного песка (на 4,4%). Отчаявшись спрогнозировать поведение глуповско-советского снабжения магазинов, простые глуповцы плюнули на всё, и перестали читать советские газеты. Выписывать – выписывали, но не читали: использовали в совсем иных целях, так сказать - прямо противоположных процессу чтения.

Аналогичные явления просочились и на телевидение, и на радио, в театры и кино – в их изложении жизнь в Глупове и области была хорошей, была очень хорошей и была весьма хорошей. Шутники любили по этому поводу острить, что мол, в Глупове есть три стадии развитого социализма – хорошая, очень хорошая и весьма хорошая: хорошая – это у колхозников, очень хорошая – у рабочих, а весьма хорошая – у партийного руководства. Следует признать, что эта классификация в корне не верна и показывает не только неблагонамеренность её авторов, но и их слабое понимание принципов классификации и группировки, поскольку, как легко заметить, в эту классификацию не попадают ни пенсионеры, ни пионеры.

Тем не менее, в среднем жизнь в области была хорошей: все были сыты, одеты и обуты, семьи молодожёнов с десятилетним стажем заселялись в новые квартиры в новостройках. После формирования «социалистического лагеря» глуповцы познакомились с качественной продукцией братских социалистических стран, после чего развлекались тем, что стояли в очередях за дефицитом, гонялись за германской мебелью, чешским хрусталём и румынской обувью. Создавались целые кланы «знакомых», которые могли за определённую мзду всё достать, даже собрания сочинений советских писателей.

Во главе этого всеобщего благополучия стоял верный ленинец Феонид Ильич Грешнев и партийное бюро из его соратников такого же уже преклонного возраста, как у первого секретаря. Феонид Ильич продолжал любить блестящие безделушки в ещё большей степени, и все его пиджаки были усеяны сотнями самых разнообразных значков и памятных медалей. Жена Феонида Ильича, Клара Захаровна, строго следила за тем, чтобы в наборе этих памятных знаков и значков соблюдался полный тематически порядок. Например, готовился Феонид Ильич к выезду в Вихляевку на смотр-выставку животноводов, Клара Захаровна подавала ему пиджак, лицевая часть которого была покрыта, как ковром, значками и медалями, так или иначе связанными с животноводством, такими как: «50 лет НИИ животноводства», «7-й Всероссийский съезд работников птицефабрик РСФСР», «Ну, погоди!», «Заслуженный работник сельского хозяйства СССР», «30 лет Ставропольскому государственному сельскохозяйственному институту», «Юный мичуринец», «Удачный выстрел»…

Со временем глуповцы научились только по одному взгляду на пиджак Феонида Ильича получать информацию о том мероприятии, которое проходит в Глуповской области:

- А что, Федь, никак ихтиологи к нам понаехали? Может и впрямь живой рыбы в продаже будет поболе?

- С чего это ты решил?

- Да вон, с утра пораньше Ильич в машине прокатил мимо, а на нём пиджак с рыбками…

Со временем усилилась и любовь Феонида Ильича к похвалам в свой личный адрес. Не было в этом ничего патологического в стиле Железина: тот-то чуть что - и сразу же на Колыму, а этот - нет. Ну не похвалишь ты его так, как он этого хотел, обидится, на новую должность не поставит. А так, чтобы сану лишить либо в Сибирь сослать, этого не было. Обращаться к нему всегда следовало так:

- Дорогой Феонид Ильич!

Это он любил. И чем витиеватее было обращение к нему, тем благорасположеннее он становился к говорящему. Больше всех в благорасположении преуспел бывший библиотекарь, а при Феониде Ильиче быстро ставший секретарём обкома КПСС по идеологической работе Михаил Николаевич Патаков, сменивший на этом посту О.Л.Царькина. Михаил Николаевич умел, например, так обратиться к Феониду Ильичу:

- Не соблаговолит ли обратить своё партийноугодное внимание заря нашего коммунистического восхода - дорогой Феонид Ильич, - на седьмой пункт ничтожнейшего и недостойнейшего его благонамеренного взгляда «Постановления о партийном контроле за проездом в общественном транспорте безбилетных пассажиров»…

Михаил Николаевич быстро стал любимчиком Грешнева, а вместе с ним и всей глуповской партийной организации. Куда бы не поехал в рамках Глуповской области Феонид Ильич, везде его сопровождал Патаков, вившийся вокруг него вьюном и нашептывающий словосочетания:

- Невероятная глубина, прозорливая высота и изумительная ширина Вашего, дорогой Феонид Ильич, проникновения в самую сложнейшую суть любой проблемы, зачастую остающуюся вне понимания не только простым глуповцам, но и гигантам мысли из нашего сельскохозяйственного института, позволяет надеяться на скорый уход колорадского жука с картофельных плантаций нашей области, ибо подписанное Вами распоряжение о назначении вторым секретарём Загрязнушкинского райкома партии Крысоедова повергло в состояние неуходящего восхищения всех жителей благословенной Вашим мудрым руководством области смелостью и дерзновенностью к устремлениям.

Это именно Михаилу Николаевичу пришла в голову мысль всенародно признать Феонида Ильича основоположником марксизма-ленинизма. Дело было так.

Стоял как-то Феонид Ильич у плаката, на котором в порядке «домино» красовались бородатые лица Маркса, Энгельса и Ленина и внимательно смотрел на эти любимые лики вождей. Постояв минут с десять, Феонид Ильич вздохнул, и, не обращаясь ни к кому, вслух с горечью произнёс:

- А меня там нет!

Патаков подошёл поближе к Феониду Ильичу:

- Так ведь, многоуважаемый и великодушнейший дорогой Феонид Ильич, это – классики марксизма-ленинизма. Так сказать, три составных части нашей коммунистической идеологии.

- А почему это у нас, у советских людей, всё нужно делить «на троих», а? Бутылку водки – «на троих»; в сказках обязательно три брата: старший, средний и дурак! Даже марксистскую теорию, и ту мы на троих разделили! Что-то тут не то…

- Так кто же из нас, почтеннейших Ваших почитателей и благорасположенных к Вашему дрожайшему учению учеников и сподвижников по компартии, сомневается, что Вы достойны собой украсить нашу коммунистическую теорию? Вы, именно Вы – наш классик!

- Это я понимаю. Но хорошо бы, чтобы такое мнение было и у всей нашей партии, а не только у её глуповской части… Ты, кстати, Михаил Николаевич, давно у меня орден заслужил, а всё ходишь с медальками… Подумай, постарайся!

Грешнев ушёл в кабинет, а Патаков остался в задумчивости. Действительно, ему очень хотелось иметь орден. На фронте он не был, боевых заслуг не имел в силу хлипкого здоровья, едва позволившего ему дотянуть на гражданке до семидесяти лет. И вот к семидесяти годам у него кроме медали «100 лет со дня рождения В.И.Ленина» и медали «За трудовое отличие» ничего не было. Стыдно как-то даже: что же во время похорон перед гробом на подушечках нести будут? Две медальки? Намёк Грешнева Михаил Николаевич понял сразу – будет Грешнев классиком марксизма-ленинизма, получит и Патаков свой орден, может быть даже - орден Ленина.

Можно было бы, конечно, дать указание на то, чтобы ночью тайно пририсовали ко всем плакатам с триумвиратом коммунистической теории ещё и профиль Феонида Ильича, но всепартийным признанием его как классика не получится. Можно было бы заставить подотчётные партийные и комсомольские организации непрерывно скандировать по ходу передвижения по городам и сёлам области автомобиля с телом Первого секретаря всякие речёвки, в которых ставить Феонида Ильича в один ряд с классиками, но и этого было мало. Нужен был факт становления Грешнева в один ряд с классиками марксизма-ленинизма, а для этого нужен письменный вклад в теорию. Тщательно изучив все те речи, которые прочитал Феонид Ильич с самых разных трибун, Михаил Николаевич убедился, что вкладом в теорию их назвать нельзя. Нужно было подготовить самостоятельный труд за именем Феонида Ильича, труд теоретический и научный. Поэтому Михаил Николаевич обратился за помощью в Глуповское отделение Института марксизма-ленинизма. По его просьбе собрали ведущих научных сотрудников института из числа абсолютно надёжных и не способных болтать лишнее обществоведов в актовый зал обкома партии, где и прошло совещание.

На совещании Михаил Николаевич не скрывал главного – надо Феонида Ильича сделать классиком, он скрывал второстепенное – для чего это нужно сделать. Для того, чтобы такой вопрос не возник, актуальность поставленной задачи Михаил Николаевич обрисовал сразу: для повышения престижа Глуповской области на международной арене нужно сделать так, чтобы Первый секретарь обкома партии считался лидером современной теоретической мысли марксизма-ленинизма. Дело оставалось за малым –написать фундаментальный научный труд.

К удивлению Михаила Николаевича его предложение не встретило никакого энтузиазма со стороны работников Института. Более того, создавалось впечатление, что сотрудники Института постараются всячески «замылить» эту работу. Тогда Патаков прямо спросил присутствующих: напишут они такую работу или не напишут?

От имени всех сотрудников Института ответил зам директора по научной работе:

- Понимаете, Михаил Николаевич, для написания такой работы надо уметь заглянуть в будущее нашего коммунистического общества, а мы по большей части заглядываем в прошлое – в наследие Зои Розенбам, Алика Железина, Нежданова-Негаданова и просто Нежданова… Для нас, как для учёных, коммунистическое будущее представляется несколько расплывчатым и потому мы вряд ли можем подготовить от имени Феонида Ильича такой труд.

Воцарилась неловкая пауза. Патаков всей своей кожей чувствовал, что так желаемый им орден устремляется в то самое неопределённое будущее, куда в головах работников Института марксизма-ленинизма ранее устремился и коммунизм. Он не знал, что и сказать. По прошествии пяти минут неловкого молчания вдруг с места поднялся старший научный сотрудник - старый еврей, не известно, каким образом сохранившийся в глуповском отделении Института марксизма-ленинизма в огне идеологических лихолетий, и обратился к присутствующим с таким предложением:

- Простите меня, Михаил Николаевич! Я человек старый, всё свою жизнь отдал служению партии и родному институту, могу и сказать что не то... Но я понимаю так – нужда очень великая есть у нашей партии в том, чтобы наш Первый секретарь обкома партии стал классиком марксизма-ленинизма. Понимаю. Но ведь есть разные формы для этого. Мы вот тут все упёрлись в идею о том, чтобы написать такой фундаментальный труд, который развивает коммунистическую теорию по дороге в светлое будущее. И тут у нас затычка, поскольку о светлом будущем мы имеем самые смутные образы, и каждый понимает его по-своему. А что – на другие темы фундаментальных работ не писалось? Вот Владимир Ильич Ленин, к примеру, помимо важных теоретических работ, таких, как «Государство и революция», «Как нам реорганизовать рабкрин», «Лучше меньше, да лучше», «Шаг вперёд – два шага назад» и других, написал выдающуюся теоретическую работу «Пролетарская революция и ренегат Каутский». А ведь в этой книге он, критикуя одного из лидеров 2-го Интернационала Карла Каутского, на основе этой критики и формирует новые марксистско-ленинские основы. Вот и нам нужно сделать так – подготовить книгу Феонида Ильича как критику на какую-нибудь теоретическую работу. Это и будет вклад в теорию, и тогда мы можем претендовать на включение Феонида Ильича в состав классиков марксизма-ленинизма!

Михаил Николаевич, расчувствовавшись от предвкушения быстрого решения поставленной задачи и получения ордена, трижды расцеловал этого старого работника Института марксизма-ленинизма, хотя в своё время был активным и очень деятельным участником партийной борьбы с космополитизмом.

- Давайте так и сделаем! Надо взять какую-нибудь книжку и раскритиковать её! Какую книжку взять?

И тут оказалось, что взять-то нечего! В Головотяпии, как и во всём СССР печатались исключительно политкорректные работы, зарубежных антисоветчиков не печатали. Строить книгу Грешнева на основе критики западной прессы, значит – вызвать интерес у подрастающего поколения к этой западной мазне, которую, кстати, невозможно было достать в Советском Союзе. Критиковать работы ещё дореволюционных авторов – как-то поздновато. Совещание вошло в тупик. Михаил Николаевич с надеждой посмотрел на старшего научного сотрудника и тот вновь встал с места:

- Я позволю себе высказать предложение, хотя может быть оно и дерьма собачьего не стоит, простите меня, старого человека, за такие грубые слова. Но я думаю так. Мы сами должны написать две книги. Первая книга - в которой, боже упаси! не будет ничего антисоветского, а так – маленькие и простительные заблуждения, - будет опубликована от имени какого-нибудь теоретика средней руки, а вторая, которая будет писаться нами параллельно первой, выйдет в свет через месяц-другой уже под именем товарища Грешнева. Тогда всё будет «тип-топ»: есть книга, которая вышла у нас в стране, и есть ответ, замечу – острый, теоретически выверенный ответ, - от выдающегося ленинца Феонида Ильича Грешнева.

Патаков ещё раз троекратно облобызал старого еврея, и утвердил этот план. Осталось дело за малым – назначить автора первой книги. С одной стороны, это не должен был быть какой-нибудь слесарь или колхозник, поскольку понятно, что такую книгу мог бы написать только человек, служащий где-то. С другой стороны, понятно, что раз это служащий, то после критики его книги этому служащему путь дальнейшего служения везде будет закрыт. Вновь возникла пауза и уже все присутствующие обернулись к старому еврею – старшему сотруднику Института, который не преминул тут же встать, и произнести:

- Боюсь быть неправильно понятым, но есть у меня одно соображение. Этот человек, автор книги с маленькими и не антисоветскими заблуждениями, должен быть из наших рядов… я имею в виду наш институт, а не свою, простите, весьма нетривиальную нацию. Это должен быть теоретик - молодой, имеющий право на ошибку, поскольку именно молодости свойственно ошибаться. При этом он должен быть защищён от возможных негативных последствий от уничтожающей критики со стороны товарища Грешнева и его неминуемых последователей, поскольку мы понимаем, что без такой защиты на его будущем можно ставить большой и жирный хер… Напоминаю, что «хер» - это одна из букв старорусского алфавита, которую мы сегодня называем «хэ», и «поставить хер» означает – поставить жирный крест на чём-либо… Так вот, единственная кандидатура, которая удовлетворяет всем этим требованиям, - это наш заведующий отделом Истории глуповского подполья товарищ Павкин-Корчагин.

Тут следует сказать несколько слов о Павкине-Корчагине.

Сразу же после выхода знаменитой книги Н.Островского «Как закалялась сталь» в Шепетовке отыскался реальный Павел Корчагин, который, хотя и не совершал всего того, что было написано в книге Островского про его полного тёзку, а очень даже наоборот, вёл весьма паразитический образ жизни, но с удовольствием соглашался на полное своё отождествление с этим героем романа. В результате этого он довольно быстро «выбился» по партийной линии в люди и занимал почётные, но не очень ответственные посты. Его сын, как сын знаменитого Павла Корчагина, получил хорошее образование и подвизался на дипломатическом поприще, но опять-таки, не столько на ответственных, сколько на почётных ролях. Когда в конце 1941 года Павел Корчагин умер от гриппа, его сын подал ходатайство на имя Сталина с просьбой в знак увековечивания памяти Павла Корчагина поменять фамилию с просто «Корчагин» на «Павкин-Корчагин». В то время в пропагандистских целях стране герои были очень нужны, и ходатайство было поддержано. Первый Павкин-Корчагин работал в новых странах социалистического лагеря, которые возникли на территориях, оккупированных советскими войсками после Второй мировой войны. Как только, например, в Румынии переводили на румынский язык и печатали книгу Н.Островского «Как закалялась сталь», её тут же заставляли прочесть всех румынских школьников, после чего Павкин-Корчагин назначался в посольство СССР в Румынии на должность атташе по культуре. Встречи его с румынскими школьниками всегда проходили на высочайшем идеологическом и эмоциональном уровне, школьники и особенно – школьницы, - смотрели на него как на живую легенду и восхищались. После Румынии он по такой же схеме перемещался в Болгарию, затем Венгрию и т.д.

Павкин-Корчагин первый со временем женился и у него в семье появился Павкин-Корчагин второй. Будучи ребёнком семьи, принадлежавшей к советской элите, Павкин-Корчагин второй рос откровенным балбесом. Он хорошо знал английский и немецкий языки (долгое время с папашей жил в ГДР) и весьма поверхностно – школьную программу. После окончания МГИМО он поступил в аспирантуру Высшей партийной школы и благополучно бы её окончил с защитой кандидатской диссертации, но случилась одна большая неприятность – он в составе таких же балбесов, как и сам, занимался фарцовкой джинсов и виниловых пластинок зарубежных рок и поп музыкантов и был задержан милицией с поличным. Родителям удалось вывести сыночка из-под уголовного преследования и его не осудили, но с аспирантурой Павкину-Корчагину на время пришлось распрощаться, как и со столичной жизнью. Для того чтобы в высшем столичном обществе всё обошлось и забылось, его и отправили в Глупов в Институт марксизма-ленинизма года на два заведовать отделом. После этого предполагалось, что он вернётся в Москву, защитит диссертацию и продолжит восхождение по партийно-советской линии. Поэтому предложение назначить Павкина-Корчагина автором книги, которую Грешнев затем раскритикует, было вполне логичным: Павкину-Корчагину вполне могут простить его теоретические ошибки, особенно после того, как он деятельно раскается. А через два года он всё равно вернётся в Москву, где и окончит аспирантуру.

Но Павкин-Корчагин, почувствовав, что всё зависит от его личного решения, не спешил соглашаться. Он думал поторговаться. Не отрицая в целом возможность стать автором оппозиционной книги, он говорил и о некоторых условиях, которые непременно должны быть соблюдены, иначе он не согласится на этот шаг. В конце концов, договорились до того, что эти условия они обговорят на следующий день лично с Михаилом Николаевичем.

На следующее утро в десять часов гладкий как блин, откормленный и избалованный родителями и окружением, в приёмную секретаря Глуповского обкома КПСС вошёл Павкин-Корчагин, которого уже ждали. Оставшись наедине с Михаилом Николаевичем, Павкин-Корчагин сформулировал свои условия:

- Поскольку на кону стоит вся моя будущая жизнь, мне нужно уже сейчас гарантии некоторого благополучия, а именно: первое, я дожжен получить трёхкомнатную квартиру в обкомовском доме, который строится на Революционной улице. Поскольку в дальнейшем я буду ренегатом, то квартиру вряд ли получу. Верно?

Михаил Николаевич в знак согласия кивнул головой и записал у себя в блокноте: «трёхкомнатная квартира в обкомовском доме». Павкин-Корчагин продолжал:

- Второе: поскольку после выхода книги и критики на неё я наверняка буду понижен в должности и у меня понизится оклад, мне нужно получить за книгу довольно высокий гонорар, на который я без очереди смогу купить автомобиль «Жигули» последней марки.

Михаил Николаевич и с этим согласился, записав в блокнот: «гонорар 6000 руб. и продажа без очереди «Жигулей»». Павкин-Корчагин выдвинул последнее условие:

- Третье: пока я буду писать свою книгу, - ну Вы понимаете как, - я хотел бы на месяц отправиться на стажировку в капстрану. Приехав оттуда, я смогу дополнить книгу личными впечатлениями и это может быть расценено как влияние уловок западной агитации на неокрепшую душу молодого учёного.

Михаил Николаевич согласился и с этим:

- Это хорошо. Это очень хорошо: под влиянием западного образа жизни автор приехал с сумятицей в голове, а потому и написал такую книгу. Феонид Ильич своим фундаментальным трудом образумил отщепенца и он прищепился обратно к нашему социалистическому образу жизни. Мне нравится. Приступаем!

Павкин-Корчагин в течение двух месяцев по истечении этого договора получил трёхкомнатную квартиру улучшенной планировки в обкомовском доме, после чего отправился в США на месячную стажировку в Сиракузский университет. Вернувшись из поездки, он тут же выпустил в издательстве «Партийная литература» монографию под названием «Соревнование социалистической и капиталистической моделей экономики», в которой хотя и критиковал буржуазную идеологию и образ жизни, но не достаточно активно, отмечая положительную сторону конкуренции. При этом он высказывал мнение о том, что либеральные взгляды в КПСС могут положительно сказаться на устремлениях. Что демократический централизм, определённый Уставом КПСС, не случайно называется «демократическим» и это отвечает остроте переживаемого момента. И вообще, надо дело делать.

На полученный им очень высокий гонорар, он приобрёл «Жигули» последней марки. Прошёл ещё один месяц, в течение которого Павкин-Корчагин ловил на себе завистливые взгляды рядовых сотрудников Института марксизма-ленинизма и других учреждений города, а также недвусмысленные взгляды молодых девиц, видевших в нём очень завидного жениха. Понимая, что вот-вот всё закончится, Павкин-Корчагин спешил насладиться утехами этих партийно-комсомольских див, каждой из которых по утру он обещал жениться.

И тут вышла фундаментальная работа Феонида Ильича Грешнева «Социализм и капитализм: некоторые теоретические ошибки молодых учёных». В этой работе полностью, абзац за абзацем, развенчивались теоретические ошибки молодого учёного Павкина-Корчагина. Делалось это основательно, со ссылками на Маркса, Энгельса, Ленина и Брежнева. В монографии убедительно доказывалось, что либерализм до добра не доводит, что «ветер в голове у отдельных молодых коммунистов - ещё не либерализм», а устремления даны советскому народу просто по определению, потому что он – советский. Разгрому был подвергнут и тезис о демократическом централизме, поскольку он «хотя и демократический, но в первую очередь – централизм». Если было бы наоборот, как считает критикуемый автор, то в Уставе должно было быть написано - «централистический демократизм», а это не так! Острота переживаемого момента характерна загнивающему Западу, а Советскому Союзу острота не присуща в силу планового характера ведения хозяйства. Правильнее в таком случае было бы говорить о «плавноте переживаемого момента, или, в крайнем случае, тупоте переживаемого момента. А "дело" – не "надо делать", надо выполнять пятилетние планы, единогласно одобряемые очередным Съездом делегатов КПСС.

Девиц с их многообещающими взглядами на Павкина-Корчагина словно ветром сдуло. Если он и встречал теперь знакомых особ женского пола, то все эти особы старательно отводили от него взгляд, даже те, которым он обещал жениться месяц назад.

Работу Феонида Ильича включили в школьную программу старших классов и во все программы глуповских институтов, отдельные главы книги зачитывали с экрана местного телевидения лучшие артисты Глуповского драматического театра имени Йокмана. В театре оперы и балета Глупова даже началась работа по постановке балета «Социализм и капитализм» по мотивам книги Грешнева и опытный либреттист получил гонорар за подготовку соответствующего либретто. Начались даже переговоры с Поладом Бюль-Бюль-Оглы о том, чтобы он написал музыку к этому балету, но поскольку либретто ещё не было готово, от знаменитого певца и композитора получили принципиальное согласие. При виде Феонида Ильича прохожие сбивались в кучки и хором довольно слаженно кричали:

- Слава великому теоретику дорогому Феониду Ильичу!

Само собой, что примерно через месяц после всего этого, Павкин-Корчагин выступил в журнале «Глуповский коммунист» с покаянной статьёй, где представлялся в роли раскаявшегося грешника и блудного сына и полностью соглашался с критикой в свой адрес. Партийное собрание Института марксизма-ленинизма осудило публикацию монографии Павкина-Корчагина, объявило ему строгое замечание (без занесения в личное дело) и ходатайствовало о его переводе на другую работу. По рекомендации обкома партии с учётом полного раскаяния Павкина-Корчагина его перевели из Института марксизма-ленинизма в редакцию журнала «Глуповский коммунист» на должность заместителя главного редактора, что многие сочли не как наказание, а как повышение в должности – Михаил Николаевич по достоинству оценил поведение Павкина-Корчагина и его строгое следование предварительным договорённостям.

О Грешневе и о его книге стали говорить в Москве и даже Брежнев тепло по телефону отозвался об этой работе:

- Слышь, Фёня? Я-то всё свои воспоминания пишу – про войну, про целину… А ты молодец! По врагам из идеологической пушки выстрелил. Одобряю! Хороший это вклад в нашу коммунистическую теорию. Думаю, что эту твою работу мы Государственной премией отметим.

- С вручением значка лауреата?

- Да, с вручением очень красивого значка.

За плодотворную государственную и общественную деятельность Михаил Николаевич Патаков был представлен к награждению Орденом «Знак Почёта» и на очередной партийной конференции Феонид Ильич лично прикрепил орден к пиджаку Патакова. Оба прослезились.

Всё были довольны, Грешнев ждал Государственной премии за свой фундаментальный труд. Он ждал не столько премии, сколько значка лауреата этой премии. И вдруг посреди всех этих ожиданий умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И.Брежнев. Его место занял Черненко, запомнившийся только тем, что во время очередного интервью по телевидению была заметна чья-то рука, поддерживающая его сзади, когда он терял равновесие и заваливался назад. Когда Грешнев позвонил Черненко и спросил его о своём лауреатстве, в ответ он услышал в трубке только учащённое дыхание, как будто его собеседник только что пробежал 20 километров.

Вскоре и Черненко покинул пост генерального секретаря в связи со смертью. Править СССР стал Ю.В.Андропов. Ему Грешнев также позвонил и сообщил о том, что Брежнев хотел поддержать книгу Грешнева на соискание Государственной премии. Андропов не возражал и рекомендовал подготовить бумаги и отправить в соответствующую комиссию. Патаков лихо взялся за дело, по его указанию инициаторами присуждения Государственной премии монографии Ф.И.Грешнева ««Социализм и капитализм: некоторые теоретические ошибки молодых учёных» выступили Глуповское отделение Института марксизма-ленинизма, Глуповский сельскохозяйственный институт и Вихляевский завод железобетонных изделий. Все бумаги были собраны и отправлены в Москву, но тут и Андропов помер. Генеральным секретарём стал М.С.Горбачёв.

Грешнев ждал решения комиссии по Государственным премиям, а о новом Генеральном секретаре судил по телевизионным репортажам. И вот однажды он сам своими глазами увидел, как М.С.Горбачёв остановил автомобиль посередине пути и, выйдя из него, подошёл к народу и стал отвечать на задаваемые вопросы, пожимая руки простым людям.

- Как? – Изумился Феонид Ильич, - Что он делает? Зачем он пожимает им руки? У них же у всех на руках микробы и бактерии с разными там вирусами! Они же все – бациллоносители! Народ и крысы – главные переносчики заразы! Почему ему об этом не доложили? Что стало с аппаратом? Куда глядят помощники?

После чего он откинулся на кресло и спросил сам себя:

- Что же теперь будет с партией?

Ответ на этот вопрос он мучительно начал искать – он перестал появляться на работе, дни напролёт лежал в кровати и тихо плакал, приговаривая: «что будет с партией?» Вскоре, так и не найдя ответ на этот вопрос, умер и он. Вся партийно-советская верхушка Глуповской области была обязана Феониду Ильичу своим благополучием и сытостью, потому его смерть была воспринята ими с величайшей скорбью, которая, в своём стремлении в бесконечность, упиралась в равнодушие простых глуповцев.

Комиссия по Государственным премиям не нашла в книге Грешнева ни каких упоминаний о «гласности», «перестройке» и «ускорении». Потому в премии этой книге было отказано.

Похороны Феонида Ильича были устроены со всей возможной помпезностью – с речами, многочисленными венками и делегациями, с пушечной пальбой и военным оркестром. Прощальную речь о выдающемся партийном и советском деятеле сказал Сергей Михайлович Стройненьков, приехавший в Глупов по направлению ЦК КПСС на смену Грешневу и возглавивший комиссию по его похоронам. В тот момент, когда гроб с телом Грешнева опускали в могилу, Стройненьков громко произнёс в микрофон:

- Прощай, Феонид Ильич!

Все присутствовавшие на похоронах впоследствии уверяли, что слышали, как из-под крышки гроба раздался строгий голос:

- ДОРОГОЙ Феонид Ильич!!!!

37. Перусглас

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".


Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).