Что делать

37. Перусглас

Застой окончился. Начались Перестройка, Ускорение и Гласность (в глуповских партийных служебных документах использовалась аббревиатура Перусглас). Всё это под названием «Перусглас» коснулось и города Глупова с его окрестностями. На партийных собраниях, а других в то время и не было, глуповцы, дружно перестроившись и ускорившись, предавались гласности. Уже не по списку, а каждый по собственной инициативе, выходили глуповцы на партийные трибуны, будь то областная трибуна или трибуна партийного собрания овощной базы, и все как один поддерживали и одобряли курс, выбранный партией и родным правительством, проводимый на местах мудрыми глуповскими партийными работниками во главе с товарищем Сергеем Михайловичем Стройненьковым. При этом они гневно клеймили американский империализм, и тех неких глуповцев, которые мешают идти вперёд. Имена, фамилии и явки тех, кто мешает глуповцам идти вперёд, при этом не назывались, и было очень похоже, что все имеют ввиду некоторый собирательный образ, не имеющий никакого отношения к реальности.

Партия объявила первые свободные выборы в местные советы. Что тут началось! Глуповцы стали собираться сами, без партийного руководства, и выдвигать кандидатов, писать протоколы, собирать подписи. Нашлась даже одна гражданка, из учителей ботаники, которая предложила выдвинуть в областной совет в качестве кандидата академика А.Сахарова. И когда ей возразили, что он не житель Глупова и Глуповской области, она возразила:

- Будет, будет жителем, если мы захотим! - И с упорством, достойным другого применения, писала заявления с требованием включить в списки кандидатов академика.

Кандидатура Сахарова при голосовании не прошла.

Тем не менее, в отсутствие такой яркой личности, как академик Сахаров, кандидатами в депутаты были выдвинуты многие беспартийные глуповцы. Партийный аппарат выдвинул своих кандидатов «блока коммунистов и беспартийных». Первые демократические выборы в Глуповской области привели к тому, что чуть меньше половины избранных депутатов оказались демократами-анархистами, которые так прямо и заявляли: не надо нам никакого партийного руководства, мы, мол, сами будем править.

Недовольство прошедшими выборами выразил на заседании бюро Глуповского обкома партии сам Первый секретарь обкома товарищ Стройненьков:

- Что это такое получается, товарищи дорогие? Мы им демократию дали? Дали! Мы им свободу слова дали? Дали! А они не хотят работать так, как это им велит партия в моём лице! Понавыбирали чёрт знает кого! С этим, товарищи дорогие, надо… или нужно?.. Нужно! Нужно, товарищи дорогие… Или надо? Как правильно? Ну да неважно! Необходимо с этим что-то делать! Этим анархистам необходимо показать наше партийное демократическое лицо!

Для того чтобы на первом съезде Глуповского областного совета, трансляции с заседаний которого предполагалось вести в прямом телевизионном эфире, не было всяких неожиданностей, анархисты были биты поодиночке накануне съезда и в его кулуарах – на каждого из них был быстренько собран компромат, который и был предъявлен каждому. Правда, некоторые из буйных на предъявление компромата отреагировали странно – стали возбуждаться и на съезде рваться к микрофону. Некоторые прорвались и доставили много неприятностей президиуму съезда. Тем не менее, председателем Глуповского областного совета большинством голосов был избран человек, хорошо зарекомендовавший себя на партийной работе, а уже президиум облсовета назначил таких же проверенных делом и верностью партии людей в исполком. Партийное руководство областью сохранялось в полном объёме.

На первый взгляд – всё было по прежнему, но произошли существенные изменения - глуповские газеты впервые стали писать статьи, отличающиеся друг от друга, и у каждой газеты появилось «своё лицо». Историки начали копаться в истории и докопались – на ошеломлённую глуповскую публику стали выливаться целые озёра рассекреченных архивных материалов о сталинских репрессиях и о глуповском сподвижнике Сталина - Алике Железине. Памятник Железину, который стоял в Глупове на центральной площади, неизвестные лица несколько раз обливали белой краской, а буйные депутаты, объединившиеся в особую депутатскую группу «Глуповская демократическая волна», потребовали снесения памятника Железину.

В это же время Горбачёв объявил войну алкоголизму, в результате чего из продажи исчезла не только водка, но и виноградные вина и пиво. Народ учился гнать самогон, называя его «табуретовка», поскольку для изготовления самогона использовалось сырьё, какое попадалось под руку, в том числе и табуретки. Проводя часы в изнурительных очередях за водкой, многие жители Глупова стали вслух сомневаться в мудром руководстве КПСС. Сокращение производства и продажи алкоголя в Глуповской области на треть уменьшили поступление в областной бюджет денежных средств, которые ранее поступали от акциза на водку. Более того, деньги, которые раньше глуповцы отдавали за спиртное, теперь оставались в семьях, и как давным-давно сказал один экономист: «большое количество денег стало охотиться за малым количеством товаров». С прилавков глуповских магазинов стали исчезать продукты питания, одежда, обувь и всё, что продавалось. В общественном воздухе всей Головотяпии стало пахнуть грозой, а то и бурей. Для того чтобы политическая гроза разразилась и грянула буря, нужен был повод и он нашёлся - первый секретарь Загрязнушкинского райкома партии Кузьма Николаевич Лакаш приехал на заседание бюро Глуповского обкома партии в дымину пьяный.

Накануне он встречал в своём районе москвичей – комиссию из ЦК КПСС по случаю проверки плана мероприятий по борьбе с пьянством и алкоголизмом. К их визиту в район было приурочено мероприятие и по закрытию последней церкви в районном центре Загрязнушкино. Церковь находилась в самом центре Загрязнушкино, и поэтому в её помещении открывался Центр общества трезвости. Церковную утварь заранее разобрали по домам богомольные старушки, а последнего в Загрязнушкине попа отправили работать сторожем в совхоз. Когда поп стал упрямиться, Лакаш сказал ему:

- Выбирай сам: или идёшь работать ночным сторожем в совхоз «Заря коммунизма», или как тунеядец отправляешься в Надым на исправительные работы сроком на три года на комсомольскую стройку.

Поп, само собой разумеется, предпочёл «Зарю коммунизма» полярной ночи в Заполярном круге.

На открытии Центра общества трезвости каждый из москвичей выступил с речью, а после торжественного перерезания ленточки и официального открытия Центра, Лакаш с московской комиссией отправился в уютный ведомственный профилакторий завода тракторных прицепов, из которого к этому моменту удалили всех посторонних, то есть - отдыхающих. Выпив по прибытию в профилакторий за развитие по всей Загрязнушкинской земле Общества трезвости, за родную коммунистическую партию, за советскую власть и т.п., комиссия вместе с Лакашом предалась невинным развлечениям, таким как ловля рыбы в местном бассейне, стрельба из дробовиков по дичи (в её качестве выступали местные вороны), охота на кабанов в непосредственной близости к женскому отделению бани профилактория с последующим приставанием к лицам женского пола, как бы случайно оставшихся в профилактории…

Когда к полудню следующего дня Кузьму Николаевича разбудил шофёр, товарищи из Москвы ещё спали. Нужно было ехать в Глупов на заседание бюро обкома. Лакаш, закалённый в партийных мероприятиях боец, облился холодной водой из колодца, оделся в свежее бельё и на служебной «Волге» отправился в город. По дороге его мутило, страшно болела голова, а во рту было ощущение, будто бы Лакаш закусывал стаканом, плохо его пережёвывая, отчего осколки стакана застряли в зубах и глотке. Лакаш чувствовал, что надо опохмелиться и велел шофёру по дороге заехать в магазин и принести ему в автомобиль бутылочку «на дорогу». Такое бывало и раньше, поэтому водитель завернул с трассы в центральный магазин Загрязнушья, где прошёл прямо к директору магазина и купил дефицитный для простого народа бутылёк водки, для конспирации помещённый в пакет с надписью «Детское питание», а на закуску в пакет был положен плавленый сырок «Дружба».

Водка была тёплая, и Кузьма Николаевич с большим трудом заставил себя сделать первый глоток:

- Бррррр! Тёплая! Противно!Пойди-ка!

Дорога заняла сорок минут пути, во время которой с заднего сиденья автомобиля, где сидел Лакаш, с регулярной периодичностью раздавалось:

- Ух, тёплая! Пойди-ка!

К тому моменту, когда «Волга» подъехала к зданию обкома, водка была полностью выпита, часть сырка «Дружба» была съедена, а часть - размазана по брюкам Лакаша. На бюро он явился пьяным, но поправившим своё здоровье после вчерашнего, а потому в очень весёлом настроении. Соратники по партии поместили Лакаша в самый дальний конец стола заседаний. Все понимали, что он только что вернулся с важного партийного задания, поскольку московская комиссия по проверке антиалкогольной компании прошлась по всем районам области, активно налегая на выпивку и закуску – каждый партийный руководитель райкомов и горкомов прошёл через это.

Когда Стройненьков начал бюро и озвучил повестку, Лакаш неожиданно для всех предложил дополнение в повестку:

- Разобраться, пойди-ка, с демократами-анархистами!

Предложение не прошло, и Бюро плавно текло от одного рассматриваемого вопроса к другому, Лакаш заснул, но, будучи человеком опытным, положил при этом голову на руки, расставленные на столе в форме треноги. В этой позе язык не перекрывает гортань, поэтому храпа спящего человека не слышно. Лакаш спал крепко, рефлекторно во время дремоты поднимая руку при словах Стройненькова:

- Кто «за»?

Но в какой-то момент излишне выпитое количество водки сыграло свою роковую роль. Обсуждался вопрос о партийном контроле на областном сенокосе и рассматривался план мероприятий по этому поводу. Обсудив план мероприятий, Стройненьков, как и положено, должен был спросить о том, захочет ли кто ещё выступить или достаточно? Обычно все говорили «достаточно» и переходили к следующему вопросу. Стройненьков стал произносить стандартную фразу:

- Кто за… - и поперхнувшись, не договорил фразу «захотел бы ещё выступить?»

Лакаш рефлекторно поднял руку, услышав такое знакомое «за». Сергей Михайлович понял, да и все это поняли, что Лакаш хочет выступить и громко произнёс:

- Хочет выступить товарищ Лакаш. Пожалуйста, Кузьма Николаевич, Вам слово.

Соседи растолкали Лакаша и объяснили ему, что он должен выступать. Будучи пьяным, и вспомнив, что предлагал включить в повестку дня (перед собственным отключением в сон) вопрос о том, что надо бы разобраться с демократами-анархистами, Лакаш вышел вперёд, уцепился для равновесия руками за трибуну и начал свою историческую речь, стенограмма которой хранится в секретной части глуповского архива.

- Вот я и говорю, товарищи! Мы, пойди-ка, не покладая рук трудимся, товарищи! Не спим ночами и встречаем делегации. Приходится, пойди-ка, и выпивать с ними… а куда ж деваться?.. И вот, себя не щадя, мы кладём свои печени на алтарь родной партии, а тут эти анархисты!.. Это же куда годится? Я жену свою веками, пойди-ка, не вижу! А?! А эти уроды демократы, они же анархисты, кричат, что нас надо лишить льгот! А ты, сука, работаешь так, как работаю я? А?! Почему ты у меня изо рта кусок хлеба хочешь вырвать! А?! Вот тебе!!!

И показал собранию кукиш.

- Я считаю, что нам надо всю эту демократическую мразь, какая засела в Совете, выгнать оттуда, пойди-ка, поганой метлой! И посадить всех к чёртовой матери, чтобы другим было неповадно. У меня всё!

И сел на место. В зале царил шок. Во время обсуждения вопроса о сенокосе, об агитбригадах и побуждающих к производительному труду озорных частушках, вдруг такое выступление!

Стройненьков, начал, запинаясь и заикаясь:

- Товарищ Лакаш сказал некоторые странные мысли, которые как-то выбиваются из общей стратегии рассматриваемого вопроса, товарищи…

- Да ничё не выбиваются! – Грубо прервал его, вошедший в раж Лакаш, - Все так думают по этому вопросу! Я вот разговаривал со многими и с Вами, Сергей Михайлович – что вы, пойди-ка, прикидываетесь все тут?! Распустили мы их! Если не унять это быдло, они такого тут натворят! Закрыть, пойди-ка, всё к чёртовой матери, и всё! А анархистов повестить или в Сибирь, в лагеря, как при Сталине было!

Что тут началось! На заседании Бюро обкома партии, ход которого стенографируется, один из членов областного комитета партии заявляет такие вещи, которые в корне расходятся с курсом партии на демократизацию всех процессов! Да ещё и всех присутствующих в свидетели и соучастники призывает! И как выясняется в ходе разбирательств, этот член Бюро находится в нетрезвом состоянии! Сам собой возник вопрос «Об антипартийном поведении первого секретаря Загрязнушкинского райкома партии Кузьмы Николаевича Лакаша». Все присутствующие единогласно проголосовали за то, чтобы, с учётом коренного расхождения мнения тов. К.Н. Лакаша с политикой партии на перестройку, демократизацию и гласность, освободить его от занимаемой должности первого секретаря райкома и объявить строгий выговор с занесением в личное дело. Про пьянство ничего не записали.

Лакаш частично протрезвел во время голосования, но было уже поздно. После заседания бюро все расходились из зала, обходя его стороной как прокажённого. Лакаш сел в свою чёрную «Волгу» и вдруг со всей очевидностью понял одно: «Всё! Прощай льготы и привилегии! Прощай спецпаёк, бани с девчонками в колхозах и совхозах района! Наступает жизнь заурядного обывателя!» И Лакаш зарыдал. Водитель, уже узнавший о произошедшем от таких же водителей, как и он, по дороге в Загрязнушье не проронил ни слова, размышляя про себя о том, кого он будет теперь возить на своём автомобиле, перебирая мысленно всех возможных кандидатов.

На следующее утро Лакаш проснулся как всегда в шесть часов, позавтракал и вышел на крыльцо. Автомобиля не было. Как-то так случилось, что за ночь всё, произошедшее накануне, выветрилось из его головы. Остались некоторые воспоминания, но скорее как сон, а не как отражение страшной реальности.

Поэтому отсутствие автомобиля у крыльца Кузьму Николаевича удивило. До райкома партии идти-то было всего пять минут - слава богу, Загрязнушкино как районный центр был небольшим городком. Но Лакаш считал, что негоже первому секретарю райкома ходить на работу пешком – выделен автомобиль, значит надо им пользоваться!

Подождав пять минут, и потеряв, в конце концов, всякое терпение, Лакаш отправился в райком партии как простой гражданин – пешком, ругая водителя, автомобиль и Перусглас в целом с Горбачёвым во главе. При входе в райком партии его поразили лица всех – от охранника до зав. отделами. Все, увидев его, делали испуганные лица, ну к этому ему-то было не привыкать, был он груб и резок в общении с подчинёнными, но обычно после испуга любое лицо выражало подобострастие и желало ему здоровья. А в это утро испуганные лица появлялись, а их глаза отводились в сторону. И ни одна партийная собака не пожелала ему здоровья, и не порадовалось доброму утру.

Подходя к своему кабинету, Лакаш начал что-то припоминать. Открыв дверь в приёмную, он сразу же увидел заплаканное лицо секретарши и растерянное лицо секретаря по оргвопросам. Вспомнив всё, Лакаш медленно сел в приёмной на стул и оцепенел, обхватив голову руками.

Молчание продолжалось минут десять. Тишину разорвал звонок телефона. Секретарша схватила трубку и хорошо поставленным голосом начала, было, произносить заученную фразу:

- Приёмная первого секретаря Загрязнушкинского райкома партии товарища Ла…

И тут она осеклась на полуслове. На том конце провода её смятение поняли и что-то прожужжали в трубку. Секретарша, опустив трубку на рычаги аппарата, посмотрела в лицо Кузьмы Николаевича, и сказала:

- Вас вызывает к себе Первый. Срочно. В Глупов. Может, обойдется, а?

- Да, да, - обрадовался секретарь по оргвопросам, - наверняка обойдётся! Вы уж Кузьма Николаевич, того! Поезжайте поскорее. Глашенька, - продолжил он, обращаясь к секретарше, - вызовите машину из гаража для Кузьмы Николаевича.

«Может и в правду, обойдётся, – думал про себя, сидя на заднем сидении чёрной «Волги», Лакаш. – Собрали бюро и отменили. Или что ещё лучше – из Москвы пришло распоряжение об отмене решения о моём снятии. Точно! Это москвичи, с которыми я водку позавчерась кушал, наверняка за меня заступились! Приехали в Москву, узнали о том, что произошло – ведь сами все знают, что по пьянке произошло! И организовали звонок. Наверно от Лигачёва. А может быть от Слюнькова…»

Окрылённый надеждой, он вошёл в здание обкома партии, с надеждой поднимаясь по центральной лестнице на второй этаж, где находилась приёмная Первого секретаря ещё со времён Железина. В приёмной его встретили довольно сухо и попросили подождать.

- Лакаш Кузьма Николаевич приехал, - сообщила секретарша Первого Екатерина Игоревна в телефон.

Положив телефонную трубку на место, она строго сказала:

- Ждите. Вас пригласят.

Мурашки пробежали по коже Лакаша.

«Всё! Прощения не будет… А может это так – специально всё усложняют… Чтобы я помучился… А потом скажут, мол, иди-ка ты и работай на благо нашего народа, выговор тебе оставляем, а работать - работай».

Минут пятнадцать сидел Лакаш, выжидая приглашения. Секретарша, не глядя на него, разбирала почту. В стекло окна отчаянно билась муха. Наконец, Первый пригласил его в свой кабинет. Лакаш, вытирая запотевшие ладони о боковую часть брюк, постучал для приличия в дверь, приоткрыл её и произнёс:

- Можно?

- Заходи! – Послышалось в ответ.

Как и все партийные кабинеты, кабинет Стройненькова был предназначен для работы и совещаний. В самом конце кабинета у окна стоял рабочий стол Первого, над ним на стене – портрет Горбачёва. За столом сидел Сам, у стола, с противоположной стороны стола, куда присаживались посетители, сидели секретарь по сельскому хозяйству Литейнычев и секретарь по идеологической работе Михаил Николаевич Патаков. Оба строго смотрели на Лакаша, когда тот протиснулся в дверь, а Сергей Михайлович сидел, не поднимая головы, изучая какую-то бумагу. Лакаш подошёл к столу – места, куда он мог бы сесть, не было. Кузьме Николаевичу пришлось весь разговор простоять. Это был сигнал, который мог распознать и не такой искушённый в партийных играх человек, как Лакаш. Сигнал ясно давал понять – ты не такой как мы, ты уже – чужой. Да к тому же – смерд!

Примерно минуту Лакаш стоял, ожидая начала беседы, пока, наконец, Стройненьков не отложил в сторону бумагу и не поднял на Лакаша глаза. Ничего хорошего во взгляде этих глаз Лакаш не увидел.

- Значит так, товарищ Лакаш, - начал Стройненьков, - твоё вчерашнее выступление осудили все. Я посоветовался с Москвой, и с товарищами, - тут он кивнул в сторону Литейнычева и Патакова, - общее мнение таково. Работать на идеологическом фронте тебе нельзя. Не соответствуют твои убеждения установкам партии.

Лакаш робко, было потянул:

- Я, Сергей Михайлович…

- Молчи уж! – Перебил его Стройненьков. - Решение принято, и никто его отменять не будет! Но ты знаешь нашу партийную установку – своих не бросать, в какую беду они бы не попали. Вот и тебя мы не бросим. В партии ты остаёшься, выговор по партийной линии мы тебе объявили, но на улицу не бросим. Пойдёшь в руководители Облдорстроя. У тебя ведь базовое образование – инженер дорожного строительства?

Лакаш молча кивнул головой.

- Вот и будешь заниматься делом по своей профессии. Решение в облисполкоме уже принято, квартира тебе с семьёй выделена, переезжай из своего Загрязнушкина в Глупов. Даём тебе месяц отпуска, отдохни, подлечись, а потом – приступай к работе. Есть что добавить, товарищи?

Патаков оживился. Он, как секретарь по идеологической работе, был первым замом Первого секретаря обкома и в данном случае решил показать, что в принятии данного решения – он не последний человек. Патаков обратился к Лакашу отеческим тоном:

- Ты на нас, своих старых товарищей, не обижайся, Кузьма Николаевич! Мы с тобой вместе много хороших и добрых дел сделали. В баньках парились, охотились вместе… Всякое бывало… Но ты должен иметь в виду, что по-товарищески мы тебя осудили. Сам понимаешь, после твоего выступления, и не такое могло быть… Добр к тебе Сергей Михайлович, добр… Я бы тебе такого показал, не смотря на нашу дружбу, что мало не показалось бы! Ну да ладно!.. Партия поручает тебе новое дело. Помнишь, как это у Некрасова: «Две беды у России – дураки и дороги». Вот и займись дорогами… Но, на прощание по-товарищески тебе скажу: ну и дурак ты, Кузя! Ладно, не обижайся, а напротив, благодари нашего Сергея Михайловича, демократичный и лояльный он человек…

Лакаш глотал слёзы. Литейнычев и Стройненьков молчали, Патаков встал, и обратился к Стройненькову:

- Разрешите, Сергей Михайлович, я проведу Кузьму Николаевича в орготдел?

- Да, да, - не поднимая головы, изучая какую-то бумагу, которую ему подсунул Литейнычев, ответил Первый секретарь, - идите.

Понурившись, Лакаш вышел из кабинета, сопровождаемый отечески-наставительными словесами Патакова, провожающего его до орготдела. И только выйдя из кабинета и приёмной в коридор, Кузьма Николаевич вдруг сообразил, что с ним Стройненьков даже и не попрощался как следует, гад! Да и секретарша, Екатерина Игоревна, смотрела на него довольно высокомерно…

Подошли к орготделу и сразу же зашли в кабинет заведующего, где Патаков передав Лакаша с рук на руки, сказал в воздух общее: «до свидания», и вышел. Заворготделом, старый опытный кадровик из бывших милиционеров, посадил Лакаша в кресло, и стал суетиться вокруг него.

- Ты пойми, Кузьма Николаевич! Другого выхода у нас и не было. Тут по всей стране антиалкогольная компания развернулась, а ты приехал пьяный на заседание Бюро. Ну ладно – пьяный. Сиди себе и помалкивай, так нет! Надо ему на трибуну выйти про анархистов речь толкнуть…

Лакаш только горестно вздохнул и опустил голову на руки, обхватив буйную головушку в отчаянии руками.

- Было бы закрытое Бюро, просто бы тебя заткнули и всё, но у нас же плановое заседание, приглашены некоторые руководители предприятий и колхозов, да и в Бюро введены недавно четыре человека из народа - рабочий и колхозница, студент и спортсменка. Они же всё безобразие это видели! Ну как мы можем тебя не наказать? Мы же всем говорим: гласность, демократизация, борьба с пьянством… Эх!

Лакаш безмолвствовал, понимая всю глубину своего падения.

- Ну, не огорчайся особенно. Тебя же не бросили, начальником главка сделали, будешь строительством заниматься…

- Да ведь я себя партии посвятил, понимаешь? – Чуть не зарыдал Лакаш. – Партии! Я ей всего себя, пойди-ка, без остатка отдал. Я ведь пьяный приехал, так как москвичей встречал!

- Все это знают, Кузьма Николаевич, все знают, но что делать – значит, судьба так сложилась, не идти тебе дальше по партийной линии. Будешь по хозяйственной расти!

- Да как там вырасти? – Справедливо заметил Лакаш. – Как? Там ведь план, пойди-ка, давать надо, производством заниматься – куда ещё? Где тут рост? В министры транспорта что ли? Дак ведь мы понимаем, что не прорваться туда! Эх…

Лакаш горестно махнул рукой. Жизнь закончилась. Завотделом это понимал тоже, потому встал с кресла, подошёл к шкафу, который был встроен в стену его кабинета, открыл дверцу, тихо звякнул стаканами, раздалось бульканье, после чего завотделом подошёл к креслам с двумя стаканами в руках и тарелкой с солёным салом и бородинским хлебом.

- Ладно, Кузьма Николаевич. Как говорится: слезами горю не поможешь! Давай мы с тобой по-человечески попрощаемся! Девчонки мои уже всё сделали, приказом провели, перевод организовали, вот тебе трудовая книжка. Сейчас зайдёшь в кассу, получишь отпускные и расчёт. Месяц отпуска тебе даём, отдохни, на квартиру в город перебирайся. Конечно, в обкомовский буфет за продуктовыми наборами тебе уже не приезжать, сам понимаешь, в списках тебя не будет. И в больницу 4-го Главного управления уже не обращайся… Сам виноват, статус твой в общественной жизни понизился. Но, впрочем, сам решай – может, и по советской линии продвинешься. Вон как теперь жизнь поворачивается! «Честные демократические выборы»! Придумали, тоже мне! Но, может быть станешь депутатом, опять к льготам припадёшь… Ну давай, на прощание выпьем по одной, а то мне работать надо! Да, Кузьма Николаевич, удостоверение отдай и вот здесь распишись…

Чокнулись стаканами, выпили водки, закусили салом с хлебом, прожевали, попрощались и Лакаш вышел из кабинета и стал двигаться по коридору к выходу из обкома. Сколько раз, бывая в этом здании, зачастую подолгу стоя у портрета Железина и Зои Розенбам, на котором она обнималась с Лениным, Кузьма Николаевич мечтал о том, что и он вот так в скором времени будет красоваться на портрете в этом здании, поскольку очень хотел быть Первым секретарём Глуповского обкома партии. И главное – всё к этому шло… Теперь, еле двигаясь по коридору, вдыхая такой знакомый запах дерева панелей обкомовских стен и паркетного лака, он понимал, что отныне это всё будет в прошлом. Теперь он будет приезжать в это здание только по приглашению - как гость, а не как хозяин.

Дома его ждала заплаканная жена и разгневанная дочь. Изольда, дочь Кузьмы Николаевича, училась в МГИМО, проторённым путём многих поколений мягко входя в советскую номенклатуру. И тут в самом разгаре обучения на четвёртом курсе, когда впереди маячила практика в посольстве в США, случился такой скандал. Узнав по телефону о случившемся от заплаканной матери, Изольда села вечером в поезд и утром прибыла в Глупов, откуда на такси добралась до Загрязнушкино. Кузьма Николаевич обрадовался, было, увидев дочь – поддержка ему была как нельзя кстати, но радость длилась совсем не долго – Изольда, упираясь кулаками в крутые бёдра, грозно выдвинув вперёд лоб, надвигаясь на отца, цедила сквозь зубы:

- Вы что это, папенька, себе позволяете? Водку изволите попивать на работе? Срам то какой! А о нас с маменькой вы подумали? А? Что – хотя бы раз оторваться от бутылки сложно, да? Поделом вам досталось, папенька, а вот нам с матушкой – за что? За то, что мы с маменькой во всём вам угождаем? За то что - с вас пьяного грязные портки снимаем после ваших забав с комсомольскими шлюшками? За это, да?

И опустившись на кожаный диван, уже совсем по-бабски запричитала, распустив нюни:

- Да что же это такое? Что теперь со мной будет? Ведь меня из комсомола как дочь антипартийного деятеля выгонят, из института попрут… Что же мне теперь – на панель идти, что ли? Всё! Жизнь закончилась! Федя Косыгин, а Федя? Теперь я не могу быть твоей, теперь я никто – я теперь чёрная кость! Пролетарка я, вот я кто!

И заревела в три ручья. Лакаш пытался, было, остановить этот поток слёз, говоря, что теперь, мол «сын за отца не ответчик», что семья Косыгиных очень приличная и что они не смотрят на регалии, а смотрят на человека, так что выйдет она замуж за Федю, но всё было бесполезно! Да и сам Лакаш понимал, что всё кончилось! И он теперь – пролетарий, пусть и руководящий, но всё-таки пролетарий. Каждое утро в девять - в Главк, разборки с мастерами и бригадирами, звонки до посинения в Главснаб, ругань по телефону со снабженцами, выезд на места ремонтных работ, стояние по стойке «смирно» перед секретарём по промышленности и транспорту Глуповского обкома КПСС во время отчёта о выполнении плана и устранении выявленных недостатков. Так в пыли и грязи автодорожного строительства в Глуповской области, в прокладке насыпей через болота и утонет его, несомненно, выдающийся талант руководителя. Всё это Кузьма Николаевич понимал и разделял всеобщее семейное горе.

В этот же вечер Изольда Лакаш забрала в семье все имевшиеся деньги, мол, найдёте где занять, если понадобится, и уехала в Москву. В дальнейшем многие её опасения оправдались – на практику она отправилась в Монголию; Федя Косыгин, да и другие однокурсники потеряли к ней всякий интерес; на экзаменах и зачётах с неё стали спрашивать столь же строго, как и с простых студентов. Правда, по комсомольской линии ничего такого не произошло и из института её не «попёрли» - не те времена. Но стремительно Изольда превратилась в маленькую серенькую мышку, студентку малозаметную и плохо успевающую по всем предметам…

Кузьма Николаевич перевёз свой весьма многочисленный скарб в Глупов, где ему выделили четырёхкомнатную квартиру, и стал обживаться. И тут он его ждали невиданные доселе унижения и обиды, которые с горечью напоминали ему о безвозвратной потере номенклатурного места.

Взять хотя бы с квартиру – она была, конечно, добротная, но не роскошная. Находилась квартира не на втором этаже, а на четвёртом. Все окна квартиры выходили не на тихий уютный дворик, где по вечерам в ветвях столетних деревьев шептались птицы, а на шумный проспект. И номер телефона ему дали самый не запоминающийся…

После того, как семья освоилась на новом месте жительства, Лакаш позвонил директору обкомовских дач, которые находились в Гороховом раздолье.

- А, здравствуй, Кузьма Николаевич, здравствуй! – Сразу узнал Лакаша директор обкомовских дач.

- Я тебе что звоню? Есть у меня, пойди-ка, три недельки отпуска, так я хочу с женой их у тебя провести. Найдёшь, пойди-ка, для меня по старой дружбе номерок поприличнее?

На том конце трубки, на обкомовских дачах, застыла тишина. Только слышно было - как директор обкомовских дач скребёт в затылке. Затем директор произнёс:

- Кузьма Николаевич, ты же знаешь, что я лично для тебя на всё готов. Но на обкомовских дачах могут отдыхать только сотрудники номенклатуры обкома партии – она же содержится на партийные деньги! Ты прости меня, но в списках этой номенклатуры тебя уже нет. Потому на дачу тебя принять я не имею права. А ты лучше вот что - поезжай в санаторий «Грязнушкинский утёс» – тебе, как директору и номер хороший найдут. Я могу звонок по телефону тамошнему хозяину сделать, похлопотать, так сказать, за тебя. Там и отдохнёшь!

- Что? В «Грязнушкинский утёс»? Вместе с народом, пойди-ка? С этими рабочими и крестьянами и прочим быдлом? Ты что! Как можно?! Да я там, пойди-ка, не подлечусь, а наоборот – заболею всеми заразными болезнями!

- Ну, имей в виду, Кузьма Николаевич, а могу тебя на отдых принять разве что – если на то будет личное письменное распоряжение Стройненькова. Позвони ему, думаю, что он тебе не откажет.

Лакаш закусил верхнюю губу от досады, но вежливо попрощался. Не особо долго раздумывая, Кузьма Николаевич набрал номер телефона Первого секретаря Глуповского обкома КПСС. Как всегда ответила секретарша.

- Екатерина Игоревна, здравствуйте! Говорит Лакаш Кузьма Николаевич. Можно ли мне поговорить с Сергеем Михайловичем?

- По какому вопросу?

- Прошу его разрешить мне с женой отдохнуть в Гороховом раздолье, чтобы, набравшись сил, с энтузиазмом, пойди-ка, взяться за порученное мне партией новое ответственное задание!

- Хорошо, я сообщу ему. Сейчас Сергей Михайлович занят, перезвоните через пол часа.

Кузьма Николаевич перезвонил через пол часа, затем ещё через пол часа, потом через час, на следующее утро, и на следующий вечер… На исходе четвёртого дня звонков в приёмную обкома Лакаш со всей очевидностью понял, что Стройненьков разговаривать и ним не собирается, и на обкомовских дачах ему с семьёй больше никогда не отдыхать!

38. Борьба демократии с народовластием

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).