Что делать

4. Гражданская война. Начало.

Любая война — это несчастье для народа. Тем более — война гражданская. Каждая сторона в гражданской войне отстаивает свою правду, своё видение мира, в конце концов, своё право на жизнь. Как говорят в народе: «и пошёл брат на брата»... В Глупове по этому поводу говорят, и не без основания, иначе: «и пошла сестра на сестру»…

После ареста членов Временного комитета, и провозглашения Зойкой Три Стакана свершившейся революции, все так обрадовались, что на радостях бросились отмечать событие, благо Железин, сидевший с краю в президиуме, бережно хранил в течение этого непростого дня в укромном месте бутыль самогона, которую он ещё утром на вокзале заныкал от солдат.

Члены президиума съезда собрались в комнате для совещаний и разлили мутную жидкость по стаканам. Зойка, как всегда, произнесла три первых тоста: «за мировую революцию», «за здоровье всех присутствующих» и «за светлое будущее», после чего вместе с Камнем удалилась в кабинет председателя, который, как уже отмечалось, состоял из двух комнат - для совещания и спальни. Именно в последней Камень целый час стоял перед Зойкой на коленях и просил прощения: «бес попутал!», а Зойка Три Стакана прощенья не давала.

 Тогда я себя убью! - Вскричал Камень, вскочив на ноги и разорвав на себе тельняшку.

Зойка Три Стакана поняла, что дальше тянуть нет смысла и, простив Камню всё, ринулась в его объятья, где и оставалась до самого позднего утра.

Дочь князя Ани-Анимикусова Елизавета, в тревоге заламывая руки, бродила из залы в залу своего городского дворца, ожидая вестей от отца. Её мать находилась в поместье, поэтому Елизавета была во дворце одна-одинёшенька. Многочисленная прислуга, естественно, не в счёт. Поскольку вместе с князем арестовали и преданного ему Митрофанушку, ей решительно ничего не было известно о том, что происходит. Поэтому она волновалась. Не то, чтобы Елизавета очень любила своего отца - нет. Она его, конечно, любила как отца, по должности, так сказать, но больше всего её тревожило собственное ближайшее будущее. Она видела из окон своего дворца толпы гуляющих глуповцев и солдат, слышала ровно в полночь выстрел пробки из-под игристого вина в районе ресторана «Аврора», и понимала, что происходит нечто новое и никогда ещё не виданное – неизвестно, страшное или нет. Ещё утром этого рокового дня она почуяла недоброе во время обхода госпиталя – помещения госпиталя не были проветрены, и Елизавета не смогла превозмочь себя, и нерешительно постояв на пороге первой палаты, задыхаясь от жуткого запаха немытых мужских тел, изволила выйти вон. Направилась она не к отцу, как всегда, а домой, поскольку настроение было испорчено, где весь день провалялась на софе с томиком Бодлера, переживая внутренний разлом вместе с «Цветами зла».

Промучившись пол ночи и заснув, не раздеваясь, на софе, на следующее утро ближе к полудню она проснулась от грубых стуков в дверь. Прислуга открыла и во дворец вломилась группа вооружённых и небритых людей, один из которых, явно главный, увидев Елизавету, громко заявил, показывая бумагу с печатью:

- Решением Совета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов дворец бывшего князя Ани-Анимикусова конфисковывается вместе со всем награбленным имуществом в пользу трудящихся.

- А куда вы денете награбленное имущество? - Не совсем спросонья поняла Елизавета, оглядываясь по сторонам. - И где оно?

Главный, усмехнувшись, только сказал:

 Потрудитесь очистить помещение.

 Как это?

 А вот так - пол часа на сборы личных вещей. Через пол часа дверь за вами будет закрыта навсегда и дворец станет народной собственностью... Уже стал.
 Но как можно... без владельца... без князя...

 Князь ваш сидит в тюрьме - арестован трудовым народом. Насосался нашей кровушки… – И, потеряв терпение, вытащив из кармана пистолет, добавил, - Поторопись, сука! Прибью!

Примерно то же самое, только ближе к привычному стилю изложения своих мыслей, Кузькин сказал прислуге. Прислуга, не дожидаясь особого приглашения, быстренько собрала свои личные пожитки и прихватив кое-что из барского имущества в счёт неполученного жалования, быстренько исчезла в неизвестном направлении.

Елизавета, поднявшись в свою спальню, разделась и вытащила из ларчика все драгоценности. Торопясь, она надела их на себя, прикрыв их сверху плотными одеждами. Затем, зайдя в комнату матери, она и там из многочисленных шкатулок вытащила все драгоценные безделушки и рассовала их по карманам. В кабинете отца она вытащила из сейфа деньги и другие ценные вещи, аккуратно сложила их в походный саквояж и сверху аккуратно положила свои личные вещи – панталончики, носочки и пр. Елизавета, надо отдать ей должное, хорошо знала цену вещам своих родителей и то, где самое ценное лежит.

Комиссару по арестам и экспроприациям, а Глуповским советом, сразу же при пробуждении после вчерашней революции и выпивки, была введена такая должность. Причина была проста и невинна, как слеза младенца. Нужно было опохмелиться хоть чем-нибудь, а купцы самогона просто так не давали, даже при ссылке на интересы мировой революции. И даже у запасливого Алика Железина не оказалось ни самогона, ни огуречного рассола. Поэтому возникла потребность в денежных средствах на сохранение завоеваний Глуповской революции. Надо ж было хоть как-то опохмелиться?!

На эту должность назначили комиссара внутренних дел Кузькина, у которого похмельный синдром был не меньше, чем у других, но опыт!.. Опыт – великая вещь! Кузькин, сразу же после назначения, натёр себе до красна уши, зажал пальцами нос и покрутил пальцами по часовой, а затем – против часовой стрелки, как бы собираясь открутить нос к чёртовой матери. Это странное на взгляд малоопытных революционеров действие привело его в чувство и в отличие от других глуповских революционеров, Кузькин через минуту был готов отправиться на добычу денежных средств для штаба революции.

Снаряжая его в путь, и выдавая мандат, штабисты надеялись, что в подвалах Ани-Анимикусова дома наверняка есть самогон или что иное для «опохмелки». Поэтому никто не говорил о драгоценностях или деньгах – острота момента определяла совсем иное направление мыслей скуливших от болезни штабных работников, а Кузькин сам и не сообразил обыскать Лизку на предмет драгоценностей и денег. Его мысли также были нацелены на поиск «чего живительного».

Елизавета беспрепятственно вышла из дворца с деньгами и драгоценностями и подалась, было, к тюрьме поговорить с отцом, на предмет того - что делать дальше? но её оттуда прогнали сторожа, да ещё пригрозились арестовать, если она хоть раз ещё появится им на глаза.

Как только дворец был покинут его обитателями, Кузькин, поставив у входа караул, начал обыск комнат. Не долго блуждал Кузькин по залам – довольно быстро он обнаружил в кабинете у князя бутылку открытого французского коньяка доброй выдержки. Князь любил вечерами сидеть в кресле и потягивать маленькими глотками этот чудесный тягучий с глубокой тонкой ноткой напиток, выпивая не более пятидесяти грамм за вечер и вспоминая былое...

Поскольку закон взаимной выручки таков – сначала выручи себя, а затем – друзей, Кузькин, принюхавшись к аромату, который источала бутылка с коньяком, приложился к ней, приняв позу горниста. Выпив грамм двести из горлышка пузатой бутылки, и ощутив мгновенно, как тепло побежало по венам его организма, Кузькин, тем не менее, не одобрил качество самого напитка:

- Не дерёт! Что за хрен?

Надпись была на французском языке, а Кузькин был слабоват и в чтении русского языка, поэтому, не узнав «что за хрен» он выпил, Кузькин нашёл ещё несколько бутылок «этого хрена» и аккуратно сложил их в портфель Ани-Анимикусова, который лежал на диване. Оставив часовых у дверей дворца, комиссар по реквизициям отправился с этим лекарством для страдающих от перепоя глуповских революционеров в дом Советов, где и был радостно встречен товарищами. Вылечившись, штаб принялся активно издавать распоряжения, манифесты, указания и предписания.

Побродив немного по Глупову, Елизавета вспомнила о дальней и обедневшей родне - семье горного инженера Анимикусова. С трудом найдя их съёмную квартиру, она предстала перед родственниками в роли всеми покинутой и обобранной до нитки жертвы «варварской революции». Родственники покормили её, утешили, как могли, и дали ей приют и кров. На следующее утро Елизавета решила отправиться в поместье к матери. Родственники справили ей телегу с мужиком, согласившимся довести княжну до именья, заплатили ему продуктами и керенками, и дали Елизавете в дорогу еду и деньги. Елизавета приняла это как должное, и, поблагодарив хозяев за гостеприимство, хлеб да соль ласковым добрым словом, отправилась в телеге домой.

В тот же день, когда Ани-Анимикусовых экспроприировали, Глуповский совет принимал судьбоносные решения и декреты. Первый декрет был об отмене сухого закона, введённого царским режимом. Второй декрет – о том, что земля принадлежит крестьянам, и третий – о том, что фабрики принадлежат рабочим, четвёртый - о том, что армия принадлежит солдатам.

О том, что земля теперь принадлежит народу, быстро узнали крестьяне во всей Глуповской губернии. Матери Елизаветы княжне Саксон-Вестфальской об этом, смущаясь и кряхтя, сообщил староста:

- Прощения просим, но такой уж декрет вышел. Земелька то теперь того… Крестьянам принадлежит. Так что не гневайтесь, барыня… Да, чуть не забыл. Князя, говорят, в тюрьму посадили. Так что, барыня, готовьтесь. Всяко может быть… Может и не жилец уже!

После ухода старосты княжну Саксон-Вестфальскую, которой содержание этого монолога перевёл находившийся рядом поп Сигизмунд, хватил апоплексический удар, а поскольку никого рядом не было из прислуги – все шушукались на кухне, то и померла княгиня в тот же час. Отец Сигизмунд организовал, как и положено, отпевание, похороны и т.п. Активное участие во всём этом принимал купец Толстопузов, справедливо полагая, что рубль, вложенный в похороны княгини Ани-Анимикусовой обернётся прибылью в десятки, а то и сотни рублей. Он не ошибся. Когда Елизавета приехала в поместье, то она оказалась у свежей могилки своей матери, а за локоток её придерживали, с одной стороны – отец Сигизмунд, а с другой – купец Толстопузов.

Елизавета поблагодарила купца и святого отца, и некоторое время пребывала в поместье, ожидая с тревогой, как всё будет продолжаться дальше. Большие надежды она возлагала на армию и доблестных офицеров, которые вот-вот придут с фронта и покажут большевикам «где раки зимуют», но с фронта стали приходить вести о том, что солдаты массово дезертируют, особенно после принятия в Петрограде Декрета о мире, а офицеров, которые пытаются их остановить, убивают.

Отец Сигизмунд, живший вместе с Елизаветой в поместье, как мог, утешал бедную сиротку, разделяя с ней завтраки, обеды и ужины, и выклянчивая на чтение «заупокойной» разные суммы денег у княжны. Однажды утром во время ежедневного визита к обеду к княжне Елизавете купец Толстопузов сообщил Елизавете и отцу Сигизмунду неприятную новость – крестьяне занимают дворянские поместья, выгоняют их владельцев, а кое-где и убивают:

- В Зайчатове то помещика убили – прям на вилы и посадили. Говорят – вышел к крестьянам с ружьём. «Убью!» - говорит, - «каждого, кто к дому подойдёт!» И пальнул. Ранил одного мужичка. Вот народ и осерчал, на вилы его и посадили… Да... А началось все с того, что выбрали сельсовет. Сельсовет-то и решил экспроприировать поместье. Говорят, какой-то декрет вышел о том, что крестьянам теперь все помещичьи земли отходят. По закону теперь всё крестьянам отходит. Ленин подписал. Да…

И помолчав, добавил:

- А сегодня с утра в деревне наши мужики сельсовет выбрали. Старосту, правда, тоже включили в сельсовет, но, боюсь, не поможет.

Елизавета очень встревожилась, поскольку первую экспроприацию в Глупове она только что пережила, и чуть даже не поддалась панике, но и Сигизмунд, и Толстопузов призвали её панике не поддаваться, а собрав наиболее ценные вещи, а менее ценные продав, отправиться на юг. Причём оба проявили благородство и вызвались, как купить по случаю менее ценные вещи, так и сопровождать Елизавету на юг, а некоторые ценности даже вызвались помочь нести на юг.

Купец Толстопузов отдал Елизавете за её добро всю свою наличность и стал обладателем множества ковров, зеркал, мебели и столовых приборов. Понятно, что заплатил он в тысячу раз меньше, чем товары стоили на самом деле, но, почёсывая в своём затылке толстыми пальцами, он, как бы задумавшись, говорил, вроде бы про себя, но вслух:

- Кто бы купил эти ковры? Да ведь некому! Бросить жаль… А! Была, не была! Княжна, давайте-ка, и ковры я у Вас куплю - ну не пропадать же добру? Всё ведь разграбят!

В несколько часов вывезя практически всё имущество на свои склады, купец Толстопузов был готов отправиться в долгий путь с княжной и попом, но при этом слегка помялся и заявил:

- У меня – вот незадача! – все деньги Вам, княжна отдал, а часть - в обороте, в товаре, не взять. Как поехать? Ума не приложу – денег-то у меня совсем нет!

Княжна успокоила купца, пообещав компенсировать все расходы и не остаться в долгу – ведь едет он не из-за себя, а для неё, «благодетель ты мой»! Толстопузов успокоился. Собираясь дома в долгий путь, и запихивая в потайные карманы пачки своих денег «на всякий случай», он так заявил своей жене:

- Я, мать, с Лизкой и попом в Крым отправлюсь. Лизку провожу до Крыма. Думаю, прибыток от этого будет хороший, да с купцами тамошними познакомлюсь – всё пригодится. А ты старшему-то нашему накажи: пусть дело следит! Да, и передай ему, что я хлеб сговорился дороже на десять копеек за пуд продать Заварихину. Пусть не забудет, а то знаю я его, проходимца!

Елизавета, уже умудрённая опытом, собрала деньги и драгоценности, спрятав их на теле и в вещах, пройдясь по дворцу, сняла и спрятала в потайных комнатах наиболее ценную живопись и скульптуры, а также ковры и гобелены, которые решила оставить себе, и на следующее утро вместе с отцом Сигизмундом и купцом Толстопузовым отправилась на железнодорожную станцию. Оттуда эта троица и отправилась поездом на юг России, где зарождалось Белое движение. Купец Толстопузов не ошибся в своих предположениях - Елизавета плохо знала жизнь, и Толстопузов, взявшись опекать её в дороге, делал это так ловко, что на деньги княжны обеспечил и ей, и себе, и даже Сигизмунду весьма комфортное путешествие с немалым прибытком в свои потайные карманы.

Советская власть в Глуповской губернии вводила новые законы, а старые – выводила. Комиссар по арестам и экспроприациям Кузькин набрал силу и головорезов, и уже не допускал выноса денег и драгоценностей из конфискованных помещений и зданий. Он лично обыскивал выселяемых, и кроме личных вещей – белья и пары одежды, - ничего не позволял с собой брать. Протоколов изъятия никто не вёл, поэтому Кузькин всё сдавал в Совет сам лично, вываливая из большого кожаного саквояжа деньги и драгоценности на стол Председателя Совета, где заседала комиссия по экспроприациям. А поскольку в его революционной сознательности никто не сомневался, ведь он – подпольщик со стажем, да и за своими подчинёнными следил строго - даже отлупил одного, пытавшегося во время обыска засунуть за щёку кольцо с брильянтом, то часть драгоценностей случайным образом оставалась на дне саквояжа, поэтому Кузькин, зайдя в свой кабинет, и обнаружив их, сокрушённо качал головой: «Опять прилипло!» и для сохранности откладывал их в свой личный сейф, строго говоря сам себе:

- Вот ведь как! Незадача… Ну не бежать же мне по коридорам в комиссию сдавать эту дрянь: что я – мальчишка, что ли? Пусть пока полежат это побрякушки в моём сейфе, а я при случае их и сдам! Вот ведь товарищи обрадуются! Скажут: «Ай да Кузькин! Ай да сукин сын!» - И любовно поглаживая каждую золотую брошь или колечко с изумрудами, аккуратно заворачивал их в заранее приготовленную тряпицу и складывал в нутро сейфа.

Глуповское общество бурно обсуждало суть того пути, на который его вывела Большая Глуповская Социалистическая Революция. Агитацию среди глуповцев проводили все – большевики, меньшевики, эсеры, монархисты и анархисты. В город повалили солдаты с фронта, усиливая брожение в умах. В конечном итоге образовалось два лагеря – одни за красных, другие – за белых. Разделение это произошло таким образом. Большевики говорили, что при коммунизме, куда они всех глуповцев поведут, всё будет общее – это и есть коммунизм. Этим воспользовались все другие антибольшевики. Они говорили, что при большевиках всё будет общее, в том числе и жёны. Холостым и молодым глуповцам такая перспектива нравилась – все жёны будут общие, благодать! Поэтому они стояли за большевиков. Женатым, в принципе, нравилась идея о том, что чужие жёны будут общими, но вовсе не нравилось, что и их жёны станут общими и доступными для других. Такие, более старшие по возрасту, стояли против большевиков.

Разделение по вышеизложенным идеологическим соображениям вскоре обернулось и расколом глуповского общества. В Петрограде большевистское правительство разогнало Учредительное собрание, что вызвало дополнительную волну противоречий. Одни глуповцы твердили, что Учредительное собрание должно было решить форму власти в России, поэтому большевики совершили преступление, а другие глуповцы заявляли, что правильно большевики сделали – есть Советы, как лучшая форма для России, поскольку Советы – это народ, а народ и должен управлять страной. К тому же, делегаты Учредительного собрания выбирались по старым схемам, по указке попов и помещиков, а помещиков теперь нет! Так что и Учредиловки также нет!

Елизавета Ани-Анимикусова, оказавшись в той части России, в которой влияние большевиков было минимально, оказалась втянутой в поток событий, который ринулся на страну после разгона Учредительного Собрания. Она открыто порицала этот шаг большевиков и на часть своих денег на Юге России организовала в составе формирующейся Белой Армии отдельную Глуповскую дивизию, с которой и вошла в пределы Глуповской губернии. Те глуповцы, которые были постарше, и были против обобщения жён, добровольно записывались в ряды Белого движения и становились бойцами Глуповской дивизии.

Пользуясь тем, что Советы на местах занимались экспроприацией экспроприаторов, и не задумывались о других важных делах, Глуповская дивизия захватила без боя половину губернии и провозгласила Головотяпскую республику. Тем, кто знаком с древней историей Глупова, известно, что издревле эту землю населяли головотяпы. Эту часть древнеглуповской истории хорошо описал М.Е.Салтыков-Щедрин, поэтому повторять её здесь не стоит. Глуповская дивизия «восстановила историческую справедливость», создав независимую Головотяпию. Первым президентом Головотяпской республики была выбрана на альтернативной основе Елизавета Ани-Анимикусова. Дело было так.

Захватив родовое гнездо Ани-Анимикусовых, село Болотно-Торфяное, Елизавета обнаружила, что усадьба была разграблена, а потайная комната вскрыта и опустошена. Поэтому, первым делом, она велела выпороть всех крестьян села без разбора возраста и пола. Пороли даже грудняшек. Затем она провела личное дознание по факту разграбления усадьбы. В этом ей активно помогал приехавший вместе с ней как зам по тылу Глуповской дивизии купец Толстопузов, который был произведён в поручики и возглавлял комиссию по дознанию, и отец Серафим, ссылавшийся на Святое писание в процессе пыток крестьян, оправдывая пытки:

- Сказано, - подняв указательный палец вверх, торжественным голосом блеял Серафим очередному допрашиваемому, - «Вот, наступают дни, в которые Я подсеку мышцу твою и мышцу дома отца твоего», Первая Книга Царств. И делалось это за меньшие злодеяния, нежели устроили в барской усадьбе вы, охальники! Так что, подсекайте его господин подпоручик, подсекайте, пусть вспомянет Господа и признается, где наворованное!

Членов сельсовета Болотно-Торфяное, которые приняли решение об экспроприировании поместья и размещения в ней сельской школы, четвертовали, а княжеское имущество сыскали по домам крестьян и вернули владелице. В тех домах, где находили спрятанное награбленное имущество, хозяина вешали, а если крестьяне сдавали награбленное добровольно, то их секли повторно и отпускали. Помещичьи земли также вернули их законной владелице вместе с выращенным на них урожаем. После восстановления справедливости, солдаты согнали всех жителей деревни и ближайших окрестностей на площадь перед церковью села Болотно-Торфяного. На самом высоком месте площади ещё висели останки четвертованных. Елизавета взошла на сколоченный помост недалеко от четвертованных, и вопрошала у народа:

- Головотяпской республике нужен президент. Я предлагаю себя в президенты. Есть альтернатива? Выбирайте! Кто за меня – поднимите вверх руки!

Собравшиеся покрутили головами в поисках другой женщины по имени «Альтернатива», кажется, её Елизавета так назвала, но не увидели никого, кроме четвертованных. Поняв из этого обзора, что представляет собой «альтернатива», все подняли руки вверх за Елизавету. А многие из тех, кого высекли только что, подняли вверх даже обе руки.

Так на альтернативной основе единогласно Елизавета Ани-Анимикусова стала первым президентом Головотяпской республики.

Первым своим указом она отменила власть Советов по всей независимой Головотяпии, отменила все указы и декреты Советской власти и взвалила на себя тяжёлую обязанность по властвованию в республике, пока не будет собрано Головотяпское Вече – оно и решит, какой быть Головотяпии – республикой, монархией или ещё чем. Утвердила она и указ о правилах выбора делегатов на Вече, месте и времени Вече.

Глуповский совет не сразу распознал опасность, которая таилась с приходом Елизаветы. Он занимался своим обычным делом – проводил совещания, получал декреты из Петрограда и внедрял их в жизнь, занимался переименованием улиц и площадей. Чиновники бывшего губернаторства и временного комитета, прилюдно покаялись в том, что служили царскому и буржуазному правительству, и стали работать с удвоенной энергией на Советы всех уровней. Отбросив все старорежимные привычки, они стали называть друг друга «товарищ» и жать крепко друг другу руки при встрече. Много хлопот доставляли им дела по финансам губернии и продовольственному снабжению. Возглавляли отдельные направления работы не столоначальники, как прежде, а помощники комиссаров из простых, но революционно настроенных рабочих, солдат и крестьян. Чаще всего они были малограмотными, поэтому чиновники легко могли их убедить в чём угодно. Попадались, правда, и представители бывшей царской интеллигенции из революционеров – учителя, врачи, студенты. Но их было ничтожно мало, почему казна и продовольственные запасы Глупова исчезали с удивительной быстротой, такой, что руководители Совета не могли понять, что же происходит. Купцы задирали цены на свои товары, не принимали к оплате «керенки», а всё просили золотые или готовы были переходить на бартер.

Глуповский Совет решил, что всё дело в том, что названия в учреждениях Глупова были старыми – департамент, отделение, делопроизводство и стол. Поэтому в волну переименований попали и названия структурных подразделений всех учреждений. Появились секции, части, отделы и подотделы, бюро. Поменялись название должностей – вводились новые революционные должности – комиссар, начальник, управляющий и заведующий, их «зам» и «пом». Особенно революционно и грозно для контрреволюции звучали многочисленные сокращения и аббревиатуры. Например, заместитель комиссара по делам рожениц в Глупове сокращённо назывался Замкомпороже, комиссар управления по работе с носильщиками – Комупонос и т.п.

К сожалению, эта мера возымела краткое действие и припасов в Глупове не прибавилось.

Тогда Глуповский Совет принял решение – конфисковать всё продовольствие у купцов, национализировать его и выдавать горожанам еду по карточкам. Город был разбит на округи, в каждом округе был создан свой Совет, и окружные Советы готовили списки всех, кто нуждался в продовольствии. Для этого пришлось нанять дополнительных чиновников из грамотных. При этом купцам, буржуинам и учёным выдавались карточки на минимальный объём продуктов, иждивенцам – чуть больше, а пролетариям и советским работникам – самые большие наборы продуктов. В огромном количестве в Глупове появились недовольные Советской властью, которые даже провели пару митингов, но поскольку эти митинги были объявлены антиреволюционными, то они были разогнаны с применением силы, а зачинщики - арестованы.

Следующим шагом Глуповского совета было решение о том, что все ценные бумаги – акции и облигации, - являются недействительными, и должны быть сданы в Советы в течение месяца. Относительно зажиточное население Глупова имело счастье хранить свои сбережения именно в ценных бумагах, в том числе и государственных займах. Поэтому решение Совета о национализации ценных бумаг вызвало волнение в их умах. Они, было собрались нестройной толпой у здания Совета, но революционная милиция их всех арестовала и каждого в отдельности выпорола.

Обыватели стали бояться собираться большими толпами, и роптали на власть небольшими группами по два – три человека. Национализированные предприятия, оставшиеся без заказов, но управляемые революционно сознательными фабзавкомами, останавливались друг за другом. Тогда в Совете решили, что произошедший кризис наступил из-за отсутствия на местах специалистов, после чего отпустили под «честное слово не бороться с революцией» из тюрем всех арестованных купцов, буржуев, помещиков и просто зевак, пойманных на митингах. Выпустили всех, кроме Ани-Анимикусова. Выпущен из тюрьмы был даже Митрофанушка – камердинер князя, который при Временном комитете исполнял обязанности министра по внутренним делам. Но дела в экономике лучше не пошли и в Глупове стало голодно.

В этой ситуации и оказалось вдруг, что к Глупову подошли хорошо дисциплинированные войска Елизаветы Ани-Анимикусовой, в которую влились выпущенные из тюрьмы арестованные, дававшие честное слово не бороться с Советской властью, и войска готовились войти в город Глупов, поскольку он был объявлен особым указом Елизаветы столицей республики. Елизавета даже послала впереди своего войска гонца с требованием признать Головотяпию, а её – президентом Головотяпии.

Гонца посадили в тюрьму, а Зойка Три Стакана собрала Совет и, после недолгих дебатов, Совет принял воззвание к Глуповцам и жителям губернии под названием: «Все на борьбу с Лизкой!». В воззвании говорилось о том, что революция в опасности, что Елизавета хочет вернуть на трон царя, а землю и фабрики отнять у трудового народа. Поэтому все должны записаться в Красную дивизию с тем, чтобы защитить дело революции. Были нарисованы и выпущены большим тиражом соответствующие плакаты, на которых Елизавета Ани-Анимикусова была изображена в виде большой и толстой зелёной лягушки, поедающей, в панике разбегающихся от неё тощих крестьян и рабочих. Поручив создание Глуповской Красной дивизии комиссару по военным делам Ситцеву, Зойка Три Стакана с Камнем и с матросами отправилась поездом в Петроград за советом и помощью.

Главным помощником Ситцева в формировании Красной дивизии был Живоглоцкий. Ситцев занимался вопросами комплектования подразделений, назначал командиров подразделений и подписывал соответствующие мандаты, а Живоглоцкий страстно выступал на митингах и собраниях. Дивизия была быстро сформирована и выступила за пределы города на встречу Белой армии Елизаветы. Во главе войска в автомобиле Ани-Анимикусова двигался Ситцев, указывая рукой куда надо атаковать, а за ним – недружно шагала пёстро одетая армия красноглуповцев, вооружённая чем попало. Время от времени в её рядах встречались и солдаты с винтовками, но в целом армия была больше похожа на толпу цыган, отправившихся весёлым табором на разбой, чем на армию, отправившуюся на смертный бой.

Елизавета, завидев приближающихся красноглуповцев, изволила махнуть рукой в воздухе белым платочком, что означало сигнал для артиллерии. Грянул выстрел всех шести пушек, которые были в белоглуповской армии. Надо сказать, что в белоглуповской артиллерии порох был, а снарядов не было. Поэтому на военном совете, который прошёл накануне, было принято решение заряжать пушки нелущённым горохом. Последствием выстрела был жуткий свист летящего гороха, который посыпался как раз перед Ситцевым, но, не повредив ни его, ни автомобиль. Историки по-разному описывают дальнейший ход событий. Но в любом случае, Ситцев выпрыгнул из автомобиля, и со всех ног бросился бежать к городу. Одни историки (советские) уверяли, что он с риском для жизни бросился поднимать дух идущему позади него воинству, другие (западные) уверяли, что он «от страха в панике бросился бежать». Так или иначе, но красноглуповская дивизия мгновенно превратилась в толпу и броуновским движением рассыпалась по округе. Часть из них вбежала в город и закрыла за собой ворота, а другая, оказавшись у закрытых ворот, бросилась в леса вокруг Глупова, побросав по дороге винтовки, или же обменяв их у крестьян на еду. Что характерно – в тот час, когда белоглуповская армия остановилась у закрытых городских ворот, блаженная Агафья, сидящая на ступенях центрального глуповского собора, поднялась на ноги и, поджав одну ногу, начала прыгать на другой ноге по ступенькам – вверх и вниз, вверх и вниз.

Живоглоцкий, проводивший очередной митинг на соборной площади, был сметён разбежавшимся народом и, помятый и оборванный, явился в здание Совета. Ситцев уже был там и всё никак не мог перевести дух от быстрого бега. Зойки Три Стакана не было, инициативу на себя взять никто не решался, что делать, никто не знал. Железин первым нарушил молчание:

- Надо бежать, пока не поздно!

Все вдруг заговорили разом, что действительно надо бежать. Тут же появилось несколько планов «эвакуации», каждый предлагал, опираясь на транспортные ресурсы, вывести первым именно его с семьёй и сотрудниками, поскольку только они составляют главную ценность революции. Пока лидеры Советского правительства приводили аргументы в пользу своей исключительности, Железин прикинул в уме количество наличных телег и убедился в том, что поместятся все, даже лишние телеги остаются. Тогда дружно решили взять с собой ещё и городской архив (по настоянию Железина). Так и сделали. Впопыхах, было, забыли о князе Ани-Анимикусове и гонце Елизаветы, но в последний момент кто-то вспомнил. Гонца решили отпустить с миром – тварь-то подневольная. А что делать с князем, было не ясно.

- Он же у нас в тюрьме сидит, ждёт суда. Отпустить его, что ли или судить быстренько?

Выглянули в окно. Елизавета строила свои войска за стеной города, лично гарцуя на белом коне, и готовила белоглуповцев к решающему штурму Глупова, а её сапёры работали над открыванием замка городских ворот – ключ-то от замка был в городе у красноглуповцев, а замок сильно заржавел, поскольку за ним никто не ухаживал уже несколько десятилетий.

Убедившись взглядом из окна в том, что замок тугой, и не скоро откроется, Глуповский Совет единодушно решил:

- Есть время судить Ани-Анимикусова!

Не вызывая князя на допрос, быстренько вспомнили всё, что было при царском режиме и вменили это в вину князю. Но к чему приговорить его в итоге - не знали. Было ясно, что нельзя его оставлять в городе Глупове – они вместе с Лизкой такого натворят! Тут пришёл в себя от пережитого Живоглоцкий и заявил:

- Да расстрелять его, как собаку! Не с собой же везти!

Так и порешили. Приговор имением революции подписали все члены Совета – круговая порука. Расстрел поручили латышским стрелкам, на что те ответили:

- А почему бы и не расстрелять?

Пока все собирались и упаковывали в спешке вещи на телеги, Кузькину поручили организовать расстрел князя. Кузькин в сопровождении латышских стрелков вошёл в тюрьму. В Глупове царила паника, никто не знал, что будет в ближайшие часы, поэтому группу Кузькина никто не заметил за исключением Митрофанушки, который после освобождения его из тюрьмы, караулил напротив тюремных ворот князя, ожидая, что и Ани-Анимикусова вот-вот выпустят на свободу. Митрофанушка заметил группу латышских стрелков с Кузькиным во главе, входящих в тюремные ворота и выгоняющих из тюрьмы всех тюремщиков. Кузькин, не мешкая, вошёл со стрелками в камеру к князю. Ани-Анимикусов был очень удивлён визитом такой ватаги решительно настроенных солдат.

Кузькин, который перед этим принял «для храбрости» стакан экспроприированного у князя же коньяка, достал из внутреннего кармана пальто приговор и зачитал его вслух перед князем. Этот документ недавно был рассекречен из Глуповских архивов, поэтому его можно целиком привести здесь:

«Именем революции!

Бывший князь, бывший попечитель Дворянства, бывший председатель Глуповской думы и глава контрреволюционного временного комитета Ани-Анимикусов совершил много преступлений перед трудовым народом и мировой революцией. Поэтому он, как кровопийца и кровосос трудового народа, приговаривается к расстрелу!»

Князь, вопреки обыкновению, ответил не своим любимым «да неужели», а весьма эмоционально:

- За что? Что я сделал? Я за всю свою жизнь вообще ничего не сделал! Какой же я кровосос? Да вы что! Я же к тому же – вегетарианец!

Кузькин примирительно сказал:

- Щас всё уладим!

Присел за стол, и карандашом приписал что-то в приговоре. После этого встал и обратился вновь к Ани-Анимикусову:

- Значит так! Теперь это звучит так: «Поэтому он, как кровопийца, кровосос и вегетарианец трудового народа, приговаривается к расстрелу!»

Латышские стрелки вскинули ружья и выстрелили в ошарашенного князя - вегетарианца. Труп его засунули в мешок, положили туда же для верности несколько камней, крепко завязали верёвкой и сбросили в реку Грязнушку с крутого берега, после чего наутёк пустились бежать из города - догонять уходящих товарищей из Совета. И опять, как сказано в некоторых архивных документах, блаженная Агафья в этот момент споткнулась на ступеньках собора, упала и разбила себе нос.

Сапёры Елизаветы Ани-Анимикусовой открыли замок городских ворот, и в Глупов, под звуки военного марша и под истеричный плач разбившей себе нос Агафьи, входила белоглуповская армия во главе с Елизаветой Ани-Анимикусовой на белом коне.

5. Гражданская война. Продолжение.

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).