Что делать

43. Вперёд, к рынку!

Ирина быстро соскочила с колен Лакаша, одёрнула подол юбки, как всегда очень короткой, и хорошо поставленным официальным голосом произнесла:

- Ваше личное и секретное задание, Кузьма Николаевич, поняла. Будет всё подготовлено, как Вы просите.

После чего такой же официальной походкой она вышла из кабинета.

Павкин-Корчагин, похоже, и не сообразил в чём дело – настолько он был увлечён своими кривыми спроса и предложения, которые так и скрежетали в его руках.

- Сударь Резидент, - обратился он к Лакашу. – Я знаю, что нужно нам делать в Головотяпии. Точнее - я один знаю, что надо делать, а все остальные – не знают.

Тут самое время вспомнить о том, что Павкин-Корчагин был несколько лет официальным диссидентом-теоретиком, развенчанием идей которого бывший первый секретарь Глуповского обкома партии Феонид Ильич Гречнев смело пытался вступить в ряды классиков марксизма-ленинизма, но там все места оказались заняты и вступить ему в эти ряды так и не удалось. Павкин-Корчагин, после того, как его развенчал Феонид Ильич, защитил в Москве в Институте философии при ЦК КПСС кандидатскую диссертацию на тему «Партийное руководство эффективными социально-экономическими преобразованиями в аграрно-промышленных комплексах (на примере Глуповского огурцеводства)», после чего заведовал в Глупове редакцией научного журнала «Путь коммуниста», который издавался при Глуповском Институте марксизма-ленинизма. Был он завидным женихом с шикарной трёхкомнатной квартирой в обкомовском доме в центре города, с автомобилем «Волга», дачей в районе Горохового раздолья, очень хорошей зарплатой. А потому сердца многих глуповских девиц радостно трепетали при встрече с ним.

Удивительны эти девичьи сердца! Ведь ни справки о зарплате, ни ордера на квартиру Павкин-Корчагин с собой не носил, а вот гляди-ка, девичьи сердца при встрече с ним всегда бешено колотились. Как они чувствуют в хорошем женихе именно хорошего жениха, и как они его отличают от плохого – уму не постижимо! Да впрочем, там, где женщина – об уме ли говорить? Там нечто более высокое, а потому нашим скудным мужским мозгам, привыкшим к дедуктивному выводу, не познать этого вселенского разума, который позволяет женщинам, минуя бóльшую и меньшую посылки, сразу переходить к выводу…

Итак, девичьи сердца всегда трепетали при встрече с Павкиным-Корчагиным, хотя чисто внешне он был зауряден до невозможности. Однажды он вдруг сам услышал биенье в девичьей груди, и его сердце затрепетало в ответ. Это было, когда он повстречал на одном из международных мероприятий в Глупове, где присутствовал как представитель общественности, дочь председателя Профсоюзов Глуповской области. Она тоже была на этом мероприятии представителем общественности. На этой почве, как представители общественности, они познакомились и вскоре сыграли свадьбу. И всё у Павкина-Корчагина было хорошо, и достаток, и семья, и детки, и имидж диссидента…

За годы официального диссидентства Павкин-Корчагин очень заматерел – раздался вширь и вглубь, стал лосниться по неизвестной причине, голос его приобрёл особую зычность, а стиль изложения мыслей стал академичным. Он отпустил бородку «а ля руссо профессоро», которую подглядел в историческом музее на фотографиях профессоров императорских университетов, и вообще, играл роль рафинированного дореволюционного учёного. Когда он как-то выступал по местному телевидению с рассуждениями об экономическом положении в Головотяпии, один шестилетний мальчик, увидев его на экране, хлопнул себя ладонью по лбу, и, озарённый открытием, бросился к матери с криком:

- Мама, мама! Я понял что такое - «закрома родины»! Вот оно!

Случай этот стал известен во всей Головотяпии и Павкина-Корчагина так в народе и называли – «Закрома родины».

Как только фонтаном брызнула Перестройка, не стал находить себе покоя Павкин-Корчагин. Журнал, конечно, стал перестроечным, в нём в допустимой форме и в допустимом объёме критиковалась глуповская действительность и партийное руководство ею, но Павкину-Корчагину хотелось большего. Он знал про кривые спроса и предложения, поскольку стажировался в капиталистическом мире, а никто другой в Головотяпии про кривые спроса и предложения не знал. А как только Головотяпия стала независимой и журнал «Путь коммуниста» был закрыт из-за отсутствия финансирования, Павкин-Корчагин понял, что нужно действовать. Конечно, все сотрудники Глуповского Института марксизма-ленинизма плавно перешли в резидентский двор, и сотрудники журнала также работали там же, то есть – Павкин-Корчагин не был безработным. Но история Головотяпии творилась так быстро, всё так стремительно менялось, малоизвестные личности становились вдруг широкоизвестными личностями и наоборот, а Павкин-Корчагин находился в стороне от этого бурного водоворота истории, хотя ему так хотелось плыть по течению впереди всех и быстрее всех… К тому же он понимал, что Отечество надо спасать, а спасать Отечество - кроме него, - было некому. Поэтому Павкин-Корчагин, набравшись наглости в этот вечер и не предупреждая никого, смело шагнул через порог кабинета Лакаша.

Итак, Павкин-Корчагин стоял перед Лакашом и скрежетал кривыми спроса и предложения, в которые он сам лично переделал серп и молот с герба бывшего СССР, висевшего долгие годы на здании Института марксизма-ленинизма, снятого неистовыми глуповскими демократами с фасада сразу же после августовского путча.

- Всё очень просто, Кузьма Николаевич, всё просто – надо объявить рыночную экономику, и сразу же у нас всё будет на прилавках – и мясо, и сыры, и конфеты, и даже индийский чай!

- И водка с колбасой? - Неуверенно подхватил Лакаш.

- И водка с колбасой, - с напором и энтузиазмом продолжал Павкин-Корчагин, - и сало с лимонадом, и тряпки всякие с обувью!

«Вот оно – чудо!» - Подумал обрадованно Кузьма Николаевич, но виду постарался не подавать.

- Ты, пойди-ка, расскажи, как это всё тут у тебя должно быть. А?

- Вот смотрите, Кузьма Николаевич, что я подсмотрел, когда был на стажировке в сердце империалистов. Ведь не просто так я писал в своей монографии, из-за которой несправедливо пострадал по службе, о рынке! О нет, не просто! Весь секрет у них в том, что есть кривая спроса, вот она - уменьшается с ростом объёма спроса. А ещё один секрет, что есть у них ещё и кривая предложения, вот она – растёт с ростом объёма предложения. А теперь глядите сюда. Видите, они пересекаются? Это и есть равновесная точка. Здесь и находится сама рыночная экономика, - не Госплан, не финотдел, - а именно сама рыночная экономика без какого-либо вмешательства! Вот так она устанавливает равновесную цену и равновесный объём и для производства, и для потребления. Если, к примеру, Госплан или финотдел установят цены в два раза меньше, чем эта равновесная цена, смотрите что будет! – Павкин-Корчагин достал из штанов заранее припрятанную металлическую линейку. – Потребители сразу же захотят купить в два раза больше товара, а производители, извольте заметить, будут производить в два раза меньше товаров. Вот вам и причина того тотального дефицита, который охватил всё народное хозяйство СССР и нашей Головотяпии.

- И что делать? - Слабо начал улавливать смысл рассказанного Лакаш.

- А надо просто всех заставить перейти на рыночные отношения! Взять вот так, и объявить однажды: завтра с утра вместе с первыми лучами солнца восходит рынок! Каждый производитель с утра будет устанавливать цену в том размере, в котором захочет; каждый магазин будет выставлять товары по цене, по которой захочет, а покупатели будут покупать товары по той цене, которая им по нраву.

- Ну да, - недоверчиво возразил Лакаш, - вот они все поднимут цены и всё! А для народа, чьи интересы я, пойди-ка, как бы защищаю, для народа-то что? Просто повышение цен!

- А вот тут-то, Кузьма Николаевич, и вся хитрость. Смотрите на эти кривые и линию цены. Линия цены - бжик, и поднялась вверх. По этим ценам производитель что? готов произвести в два раза больше товара, чем он производил и начинает производить в два раза больше... А покупатель по этим ценам что? готов покупать в два раза меньше товара, чем раньше. Что происходит? Перепроизводство! Весь рыночный капиталистический мир всегда потрясали кризисы перепроизводства, за исключением стран соцлагеря, который сотрясали кризисы недопроизводства… Вот мы и увидели, как этот кризис перепроизводства образуется. Но существует он не долго. Ведь производителю надо продавать произведённую продукцию, иначе он потерпит убытки. Тогда он – бжик, и снижает цену. А по такой сниженной цене покупатели – бжик, и увеличили объёмы спроса. И так потихоньку – бжик-бжик, бжик-бжик, - мы и дошли до равновесной точки. Товара выпускается ровно столько и по такой цене, которые готовы потребители взять! Наступает гармония – ни тебе кризисов перепроизводства, как у них бывает, ни тебе кризисов недопроизводства, как это у нас. Рынок всё расставляет на свои места - изобилие!

- Только объявить про рынок, и всё? – Недоверчиво изумился Лакаш.

- Ну, не совсем всё! Тут конечно, нужна кропотливая работа Министерской ложи по налогам и иным рыночным регуляторам, нужно использовать эластичность замены, предельные издержки и кейнсианский крест, маржинальные траектории… А это нынешней Министерской ложе не под силу – они даже при кривые Энгеля не слышали, что уж тут говорить!

- Да, - согласился Лакаш, - при кривые Энгельса они точно не слышали, пойди-ка… А что, сынок, ежели я тебя, пойди-ка, Первым министром сделаю? Не подведёшь? Ведь я тебе, пойди-ка, самое ценное, что у меня есть, доверяю – независимость!

- Кузьма Николаевич! Да я… Да ради нашей родной Головотяпии… Да ежели что… Конечно.

Лакаш внимательно наблюдал, как радость наливает лоснящееся лицо Павкина-Корчагина маковым цветом и соображал про себя: рискнуть или не рискнуть? Рискнуть!

- Вот что, я сегодня же подпишу Высочайшее Соизволение о снятии к чёрту Сигизмундова и его, пойди-ка, команду тоже, а назначу тебя. Ты, пойди-ка, команду себе наберёшь?

- Кузьма Николаевич, конечно наберу! У нас в Институте марксизма-ленинизма такие светлые головы в младших научных сотрудниках сидели! Все хотят и готовы делать перемены. Наберу!

- Ну, тогда, пойди-ка, приходи вечером к семи в канцелярский двор. Распишешься в ознакомлении с моим Повелением.

Павкин-Корчагин, окрылённый, вылетел из кабинета, а Лакаш вызвал через Ирину Фёдора Ивановича Литейнычева и Михаила Николаевича Патакова, своих верных помощников. Оба довольно быстро появились перед светлыми очами Резидента Головотяпии.

- Вот что, - обратился к ним Лакаш, - надоели мне эти ваши демократы во главе с Сигизмундовым…

- Да они всем надоели, Кузьма Николаевич! – В тон Лакашу поддакнул Патаков. – Всё переименовали, аж противно! Улица Ленина теперь – Княжеская, Коммунистический район Горохового раздолья теперь – Купеческий район. А колбасы как не было, так и нет! Зато свобода! Зато демократия! Зато порвали со старым коммунистическим режимом!

- Да дело не в том, что всё переименовали, бог с ними! – Вторил ему Литейнычев. – Независимость объявили, а как всё было по-старому, так и осталось. Огурцы наши солёные, знаменитые на весь мир, продолжаем по бросовым ценам в Москву отправлять. Водку, опять же, фондированную - отсылаем! А самим что? Да мы только одними солёными огурцами, да нашей глуповской водочкой всю жизнь сыты будем!.. Правильно вы, Кузьма Николаевич, вопрос поставили – надоела вся эта демократическая шайка!

Патаков, бывший секретарь обкома КПСС по идеологической работе, вдруг ни с того, ни с сего брякнул:

- К тому же этот Сеня Сигизмундов – еврей!

Лакаш глубоко вздохнул, скрестил на столе руки, и покачал укоризненно головой. Было ясно, что он укоряет не Патакова, а Сеню – то ли за то, что он еврей, то ли за то, что он всё переименовал, а может быть и за то, и за другое вместе взятое. Возникла тишина. Глубокая и сосредоточенная. Посторонний подумал бы, что идёт глубокомысленная, широкомысленная, и длинномысленная, то есть – объёмная, работа умов, задумавшихся о судьбах человечества. На самом деле все трое умело держали паузу.

Наконец Лакаш прервал молчание:

- Думаю, что надо этих демократов гнать взашей! Надо нам, пойди-ка, смелее рынок вводить. Хочу поручить это Павкину-Корчагину. Как думаете: он, пойди-ка, подойдёт?

Патаков и Литейнычев сделали вид, что задумались, прекрасно понимя, что вопрос уже решён. Патаков, растягивая слова и тщательно нанизывая их на нить своей главной мысли, как бы размышляя вслух, произнёс:

- Павкин-то Корчагин-то? С одной стороны - он, конечно, государством-то никогда не руководил. Это – факт. С другой стороны - он имеет опыт работы с коллективом журнала, принимал хозяйственные решения – сколько бумаги заказать и где, сколько краски на коммунистические идеи, рассыпанные по журналу, израсходовать. С третьей стороны – он известный теоретик в экономике, кандидат экономических наук, опять-же. С четвёртой стороны, его имя знакомо и на международном уровне, а это также работает на имидж нашей страны. С пятой стороны – он из наших, прошёл горнило партийной и комсомольской работы, умеет заниматься с аппаратом. С шестой стороны – он бывший диссидент и это также ему в плюс. Думаю, что Павкин-Корчагин – хорошая кандидатура.

- А ты что скажешь, Литейнычев?

- Что тут скажешь, Кузьма Николаевич? Головотяпия наша стоит в раскорячку – одной ногой в рынке, а другой – в СССР, хотя мы и независимы от этих москалей. Нужны решительные действия, но такие, чтобы в случае чего нас не задели. То есть - они должны исходить не из нас, Резидентского двора, а от Министерской ложи. В случае чего, можно и по шапке ему дать. Если дров нарубит – будет виноват; если что хорошее сделает – себе в актив запишем. Так что выбор правильный.

- Тогда готовьте проект Повеления. Подпишу, пойди-ка! С завтрашнего дня делаем переворот!

Проект Повеления о роспуске Министерской ложи и назначении Павкина-Корчагина Первым министром ложи был подготовлен и положен на стол Лакашу. После этого Ирина позвонила на центральное телевидение и позвала съёмочную группу в Резидентский двор для передачи по местному телевидению важного сообщения Резидента. Сам Лакаш понимал, что он лично должен заявить миру и Головотяпии о смене правительства, потому дал поручение Патакову приготовить соответствующую речь, но потребовал при этом, чтобы его речь ни в коем случае не походила на «речи секретарей проклятого коммунистического прошлого, пойди-ка. Надо, пойди-ка, вдохнуть свежую кровь в речи главы Головотяпии».

В аппарате, готовившим речи для Лакаша, к этому времени произошла некая ротация – часть бывших обкомовских и горкомовских писак уехала в Россию, скептически оценивая будущее независимой Головотяпии и своё место в этом будущем. На работу были приняты бойкие бывшие комсомольские сотрудники. Требование нестандартности выступления Лакаша они восприняли через призму свойственного молодости романтизма и воодушевлённости возвращения к историческим корням. Речь действительно получилась нестандартная, но Лакашу понравилась. Во время её зачитывания Лакаш иногда отступал от текста и нёс отсебятину, но всё получилось гармонично. Запись без купюр показали по телевидению, поскольку тогда ещё было так принято. На следующее утро во всех головотяпских газетах эта речь была опубликована, но, конечно, без некоторых фраз и слов – паразитов.

Сигизмундов о своей отставке узнал за пять минут до эфира – ему по телефону сообщил об этом Патаков.

- Головотяпияне! – Торжественно произнёс Лакаш. - Прошло уже несколько месяцев со дня обретения нами независимости, а воз и ныне там! Я поручил новому демократическому, пойди-ка, правительству осуществить перемены к лучшему! А Васька слушает – да ест! Министерская ложа Сигизмундова много всего сделала, пойди-ка, но мало. Мал золотник, да дорог. Я, как и весь народ Головотяпии, недоволен медленным ходом реформ. Нам уже пора пожинать плоды независимости, а мы их, пойди-ка, так и не пожинаем! Одной рукою жни, другою спи, пойди-ка. До сих пор продолжается вывоз за границу нашей великой Головотяпии продуктов питания, таких как: солёные огурцы, водка, лыко и пенька. Пеньковый бы на тя ошейник! А пенька, пойди-ка, стратегический товар! Если бы мы всё это продавали по мировым ценам, вот бы хорошо зажили бы! До свадьбы заживёт, пойди-ка! Сегодня я окончательно убедился в том, что Министерская ложа Сигизмундова не может, пойди-ка, привести нас к светлому будущему, к радостной жизни. У нашего попа три радости: корова пала, изба сгорела, да жена померла. Я говорю Сигизмундову «спасибо», за то, что он и его ложа сделали для всей Головотяпии, пойди-ка. Они стали во главе страны в сложное время. Было времячко, ела кума семячко; а ныне и толкут, да не дают. Нужны нам новые силы, полные сил и энергии, нужен новый подход, и новые, пойди-ка, веяния. Уж как веет ветерок из трактира в погребок. Да… В погребок. Да… А потому я принял на себя ответственность и решил снять эту демократическую компашку, пойди-ка. В отставку отправляю и Сигизмундова, и всю его ложу. А новым Первым министром назначаю с завтра, пойди-ка, известного экономиста, борца против родной советской власти и коммунистического застоя Павкина-Корчагина. Он, пойди-ка, завтра же сформирует мне новый состав ложи, и представит на утверждение план рыночных преобразований к вечеру. Скучен день до вечера - коли делать нечего. И заживём мы все долго, счастливо и весело! Жить весело, да есть нечего!

После этих слов Лакаш взял на глазах у зрителей перьевую авторучку, и, старательно выводя завитки своей подписи, подписал Высочайшее Повеление об оставке кабинета Сигизмундова и назначении Павкина-Корчагина. Угодливая рука за его спиной потянулась к Повелению с пресс-папье, с помощью которого лишние чернила на подписи были удалены, после чего Лакаш удовлетворённо сказал в экран: «Вот!» и хлопнул ладонью по столу. На этом передача закончилась.

Головотяпия была в состоянии возбуждения – независимость ничего, кроме новых лотерейных билетов, выпущенных Министерской ложей Головотяпии, простым головотяпам и головотяпкам не принесла. Поэтому половина жителей Головотяпии после обращения Резидента говорили: «Правильно, давно пора!», а другая половина утверждала обратное: «Давно пора, правильно!»

Сигизмундова не бросили на произвол судьбы. На следующий же день после его отставки Повелением Лакаша был создан Институт демократических преобразований при Резидентском дворе, Сигизмундов стал его директором с приличным содержанием, а его бывшие коллеги по министерской ложе стали сотрудниками института. Институт, очевидно сразу же оппозиционный правительству, выпускал язвительные бюллетени по поводу любых действий правительства. Он и до сих пор работает в Глупове, а Сигизмундов до сих пор его директор. Всё также ехидничает в письменной форме.

Когда Лакаш, довольный завершившимся рабочим днём, приехал домой, он был приятно удивлён – из Москвы приехала его любимая дочурка Изольда. После того, как Лакаша из-за пьянства выгнали с партийной работы, всё произошло, как Изольда и предсказывала. В МГИМО по соответствующим каналам пришла информация о Лакаше, и для Изольды путь в капстраны на практику был закрыт. Вместо посольства СССР в Америке она проходила практику в одном из консульств в Монголии. Успеваемость её резко снизилась, бывшие друзья из сокурсников из хороших партийных семей от неё отвернулись, и она в знак протеста стала водить дружбу с представителями московского андеграунда. После окончания МГИМО она была распределена на работу в международный отдел Московского горисполкома. Вести из Глупова все москвичи воспринимали с хихиканьем, Изольда хихикала вместе с ними, пока, наконец, не сообразила, что так она может прохихикать всю свою жизнь, а результата никакого не будет. Тогда она решительно уволилась из мэрии и на поезде поехала в Глупов к родителям.

Лакаш дочь любил, потому её приезду был рад. После объятий, поцелуев и дежурных расспросов, сели за стол и отпраздновали возвращение дочери. Кузьма Николаевич во время ужина рассказал о том, что снял Сигизмундова и назначил Павкина-Корчагина. Марфа Варфоломеевна сказала, что он правильно сделал и что давно пора, а Изольда задумалась, поскольку всё это было ей на руку. Помолчав немного, она спросила Лакаша:

- Папенька. А как у вас тут, в Глупове, обстоит дело с посольствами иностранных государств? Или же вы собираетесь тут позволять к открытию только консульства, или – того хуже, - только постоянные представительства? И вот ещё – Головотяпия это субъект международного права или ещё нет? С кем заключены дипломатические отношения? Где вы, папенька, храните верительные грамоты?

Лакаш оторопел:

- Слова говоришь, пойди-ка, странные. Вроде бы все знакомые, а смыслу и не понятно.

-Да что тут понимать? Если вы, папа, говорите о том, что Головотяпия – независимая страна, то она должна проводить независимую международную политику. Вы должны ездить по миру с официальными дружественными визитами, и принимать в ответ официальные дружественные делегации других стран. А кто этим занимается? А?

- Да, наверное, занимается кто-то?

- А ты, Кузенька, дочку-то послушай! – Встряла в разговор Марфа Варфоломеевна, мгновенно уяснив смысл Изольдиных намёков. – Она ведь дело говорит. Кто лучше неё знает всё это? Она же МГИМО закончила! Опять же, за границу ездить - неужто какой лапоть будет за государственный счёт? Изольдочка должна наша ездить. Да и ты вместе с ней. Вот так вдвоём весь мир и положите к ногам Головотяпии. Опять же – шмотки заграничные привозить будете. Мне шубейку новую из Греции привезёте. А может и я с вами как-нибудь соберусь на Кипр какой-нибудь. Так что назначай доченьку-то главной по иностранным делам. Да гляди-ка, звони скорее, а то Павкин-то Корчагин возьмёт и назначит кого на это место!

- Это ты, мать, правильно гутаришь, пойди-ка. А ты ведь, Изольда, так всем этим московским попугаям из МГИМО, которые с тобой здороваться, пойди-ка, перестали из-за меня, нос-то и утрёшь! А? Они кто – мелкие сопли, пойди-ка, а ты – вон как! Посольский приказ весь в твоих руках будет! Министр с портфелем Посольского приказа, а? Они ещё тебе минеральную воду в графинчиках носить будут! На приёмах-то, пойди-ка! Фу ты, ну ты! Сейчас я, пойди-ка, Павкину-Корчагину позвоню и велю ему всё сделать!

Но не один Лакаш в этот вечер звонил Павкину-Корчагину. Каждый, кто хоть раз в жизни встречался с Павкиным-Корчагиным и знал номер его домашнего телефона, считал своим долгом позвонить и поздравить счастливчика с назначением, пожелать всего-всего и прочая, прочая, прочая. Кстати, телефон Сигизмундова в это вечер молчал. В этом и проявляется закон сохранения телефонной энергии – общая сумма телефонных звонков вновь назначенному начальнику и только что снятому с должности бывшему начальнику, - есть величина постоянная.

Не дозвонившись до Павкина-Корчагина, Лакаш чертыхнулся вслух, и послал на дом к нему курьера с требованием: «место министра с портфелем Посольского приказа не занимать. Занято!»

44. Здравствуй, рынок!

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).