Что делать

44. Здравствуй, рынок!

Павкин-Корчагин не захотел откладывать введение рынка в Головотяпии в долгий ящик. Он захотел ввести его немедленно. Представлялось ему, как будто по взмаху волшебной палочки сразу же и появится рынок в виде такого героя из дореволюционного лубка – в красной рубахе, синих штанах, весь увешанный баранками с коробом в руках. А в том коробе… Чего только нет в том коробе! Всё есть. Вот такой вот должен был быть рынок. Позови его только, и он сразу же явится, всех накормит и напоит…

Но не суждено было мечтам премьер-министра так быстро исполниться! После того, как в понедельник вечером его назначили на должность, он заранее, ещё до объявления Лакашом этого по телевизору, обзвонил своих друзей и приятелей и сформировал из этого круга Министерскую ложу. В неё вошли все соратники Павкина-Корчагина по Институту марксизма-ленинизма в Глупове и из Глуповского государственного педагогического университета.

Во вторник с утра все новые министры пришли на работу в костюмах и галстуках, но сразу же занять рабочее место не получилось - пока они прошли отдел кадров, оформляясь на работу, пока писали заявления о приёме на работу, пока заполняли личные листки по учёту кадров, пока бегали домой за забытыми документами, - весь день и прошёл. Впрочем, это и хорошо, ведь уходящая Министерская ложа тоже писала заявление об увольнении по собственному желанию в связи с переходом на новую работу, забирала документы и личные вещи из своих кабинетов.

В середине рабочего дня в обстановке суеты и нервотрёпки каждый из новых министров был любезно взят под локоток управделами и введён в святая святых – столовую Министерской ложи отобедать. Введены они были не в общую столовую, где демократично ели супчик из куриных потрошков простые административные чиновники, а в отдельный кабинет на пятнадцать человек, где ранее изволили обедать только члены секретариата Обкома КПСС, а теперь – только члены демократического правительства независимой Головотяпии. Тут новичков ждал интимный полумрак от еле проникающего снаружи света через тяжёлые шторы кремового цвета, тёмная дубовая мебель, белоснежные скатерти на столах с чешскими фарфоровыми тарелками и с полным набором вилок и ножей, а также бокалами для красного и белого вина, рюмками для более крепких напитков и стаканами для минералки. Многие из новых министров впервые видели такое обилие ножей и вилок у тарелки, да и столь любезных официанток многие из них видели первый раз в жизни. Теряясь в незнакомых названиях блюд, новые министры стеснялись проявлять свою неосведомлённость при всех, заказывая поэтому что попало. Обед проходил почти в полном молчании и в очень стеснительной обстановке неловкости среди министров и живом любопытстве обслуживающего персонала.

В среду уходящие в отставку министры с утра передавали с глубокими вздохами вновь назначенным министрам дела и папки с делами, министры знакомились со своими новыми секретаршами и их обязанностями, а также с кругом своих подчинённых. В этот день они уже не так робко, как во вторник, пришли в отдельный кабинет министерской столовой, где и пообедали, не особенно стесняясь, оживлённо болтая друг с другом и демократично заигрывая с обслугой. Обед прошёл в дружественной атмосфере всеобщего морального подъёма – впереди всех ждали великие дела!

Сразу же после обеда Павкин-Корчагин созвал Министерскую ложу и стал обсуждать с ними вопрос о немедленном объявлении рыночной экономики. На этом заседании он всем подробно рассказал о кривых спроса и предложения, поразив всех присутствующих простотой и эффективностью рыночного механизма.

Министр с портфелем труда и заработной платы Головотяпии – единственный, кто засомневался. Он глубоко вздохнул, и озабоченно спросил:

- Так что же, и труд будет - то лишним, то дефицитным?

- А как же! – С жаром ответил ему Павкин-Корчагин. – Конечно, будет. И безработица, батенька, будет! А что – многочисленные наши тресты и управления, - это ли не скрытая безработица? Сидят себе люди в комнатёнках, штанишки просиживают и получают мелочушечку за это ничегонеделание. А так – наиболее умненькие и талантливые будут работать и хорошо получать, а глупенькие и бездарненькие будут безработными и те же грошики за ничегонеделание получать, но как пособие по безработице. Только вот не будет этой ужасненькой лжи на весь мир – «у нас нет безработицы»! Есть! И ты, дружочек, министр с портфелем труда и заработной платы, как раз и займёшься организацией - и биржечки труда, и пособьицем по безработице и другими регуляторами рынка труда и зарплаты.

Министр вздохнул и согласился на введение рынка. В целом и все остальные согласились с тем, что рынок давно созрел и надо его вводить не медля. Вот только с тем, когда ввести рынок в Головотяпию, как-то не складывалось единое мнение. Лакаш настаивал на том, чтобы сегодня же немедленно объявить рынок, и всё тут!

Ему возражали некоторые менее экзальтированные рыночными идеями члены кабинета министров и возражали по существу.

Первое возражение заключалось в том, что надо подготовить текст распоряжения о введении рынка в стране, а текст нужно тщательно выверить.

Второе возражение заключалось в том, что объявить рынок и разойтись по домам нельзя – мало ли как себя поведёт безнадзорный рынок? А вдруг что-то не так, а все министры по домам разошлись. Не ночевать же в Кабинете министров всем!

Третье возражение казалось всем наиболее аргументированным – «утро вечера мудренее».

Тут уж и Павкину-Корчагину возразить было нечего. Он согласился на четверг. Но и с этим предложением согласны были не все. Некоторые зануды и бояки говорили про пятницу и даже про понедельник. Но тут уж Павкин-Корчагин стоял на смерть, предъявляя свои контраргументы.

Во-первых, ближайшая за четвергом пятница аккурат приходится на тринадцатое число. А начинать такое дело в пятницу тринадцатого – значит испортить всё дело. Можно, конечно, вводить рынок и в субботу, и в воскресенье, и даже в понедельник, но, «товарищи дорогие! народ-то без рынка страдает! Чем быстрее перейдём к рынку, тем счастливее станет наш многострадальный народ!»

Во-вторых, информация о том, что ложа собирается ввести рынок, уже просочилась в народ, и народ, обезумив, скупил в магазинах всё – кроме прилавков и соли. И то потому, что прилавки не продаются, а солить уже нечего. Дальше тянуть некуда. Надо начинать немедленно – промедление смерти подобно!

Так, в конце концов, и порешили. Оставив министров стряпать текст указа, Павкин-Корчагин отправился на высочайший приём к Резиденту Головотяпии и сообщил ему о том, что рынок вводится с завтрашнего утра в четверг. Лакаш задумался на минутку, после чего сказал:

- Я, пойди-ка, думаю, что сегодня вечером мне, как главе нашего государства имеет смысл объявить об этом по телевидению. Самому. Ты, Павкин-Корчагин, подготовь-ка нормальный проект моего Высочайшего соизволения на эту тему. Я его, пойди-ка, и зачитаю. Смотри, не подведи!

Новость о том, что вечером Лакаш по телевизору что-то скажет, облетела Головотяпию с быстротой журавлиного клина. Тем более, что об этом объявляли по местному телевидению и радио. Кроме того, из Кабинета министров в учреждения шли соответствующие телефонограммы. Поползли слухи. Кто-то считал, что Москва объявила Головотяпии войну, кто-то напротив, считал, что Головотяпия объявила войну США, и сразу же признала себя побеждённой и требует забрать себя в плен со всеми льготами и привилегиями, положенными Женевской конвенцией о военнопленных. Одна пенсионерка в Вихляевке, которая последовательно прошла путь от юной пионерки до пенсионерки всеглуповского значения, категорично утверждала о пришествии антихриста. В преддверии вечернего обращения Лакаша к нации вся нация на всякий случай бросилась в магазины, и скупила в них последнее что осталось – поваренную соль.

Ровно в восемь часов вечера диктор центрального Глуповского телевидения объявила о том, что с официальным обращением к нации выступит Резидент Головотяпии. Все обратили свой нетерпеливый взор к экранам телевизоров. Прозвучал, как это и положено, гимн Головотяпии (на музыку «Боже, царя храни»). Затем на экране появилась хмурая физиономия Лакаша. Речь ему, конечно же, написали, но Лакаш уже неоднократно обращался за советом к водке глуповского разлива, и она ему посоветовала наплевать, пойди-ка, на эту речь, и поговорить с народом от души. Что Лакаш и сделал в прямом эфире. Демонстративно отложив в сторону бумаги со своей речью, Лакаш начал:

- Я решился на важный шаг, пойди-ка! Сказав «А», надо говорить и другие буквы алфавита, и я их вам сейчас скажу - все! Как мы решительно покончили с коммунизмом, также решительно покончим и с экономикой! Никакого больше, пойди-ка, социализма и плановой экономики. С завтрашнего дня мы их прикончим! У меня, пойди-ка, на руках мой Высочайший… позволение о том, что завтра с 8.00 по Глуповскому времени на всей территории Головотяпии вводится рыночная экономика. Цены, пойди-ка, никто назначать не будет, а управлять ими будет рынок. Суть его такая. Вот представьте себе, что это кривая спроска (Кузьма Николаевич сделал пальцем в воздухе какую-то фигуру). А теперь представьте себе, что её пересекает кривая производства (Лакаш решительно махнул рукой сверху вниз). Они-то, пересекаясь, и дадут нам цену. Бжик! А если цена повысилась?

Лакаш, хитро прищурив левый глаз, смотрел на опешивших головотяпов и головотяпок с экрана телевизора и держал паузу – как будто ждал верного ответа. Не дождавшись ответа, Лакаш решительно заявил:

- Тогда – вжик! И что-нибудь опустится. Вот такая, пойди-ка, рыночная экономика: поднялось – кривые: вжик, и всё опустилось! Опустилось – и кривые: вжик, всё подняли! Никакого Госплана, никакого вмешательства – только рынок! Вжик-вжик, вжик-вжик. Весь мир так живёт и мы точно так с завтра жить, пойди-ка, начнём.

Ещё раз взмахнув руками в воздухе, и описав в нём какие-то фигуры, по мнению Лакаша изображающие рыночное равновесие, он победоносно завершил:

- Вот такая загогулина получается, пойди-ка! Подписываю своё Высочайшее повеление.

Медленно, не торопясь, понимая историческую значимость каждой секунды, Лакаш выводил на Повелении свою витиеватую подпись на глазах у всех телезрителей.

Передача кончилась. Продолжился показ балета Большого театра СССР «Лебединое озеро». Народ почувствовал, что наступила беда. Одновременно с наступлением беды на всю Головотяпию надвинулась чёрная – пречёрная туча, и разразился проливной дождь.

После дождичка в четверг грянул рынок. С утра все глуповцы ломанулись в магазины и ахнули – на прилавках была еда! И колбаса варёная, и колбаса копчёная, и зельц, и даже ветчина – всё лежало на прилавках и манило своим запахом, цветом и формой, словно говоря: «Съешь меня!» Ценники, правда, говорили другое: «Вали отсюда, дай полежать спокойно!» Некоторые глуповцы, кто соскучился по колбасе, позволили себе купить 100 граммов колбасы на пробу. Зеваки с любопытством наблюдали за происходящим и комментировали каждый жест покупателя.

- Смотри, смотри! Сто пятьдесят граммов копчёной попросил! Их, ты! Так ему её ещё и нарезают! Попробует, точно попробует! Ну? Что я говорил! Сударь, с колбасой! Как вкус? На колбасу похоже?.. Похоже… А запах копчёности тоже есть?.. Есть, да… Замечательно… Да, дожили! Всё есть, даже запах копчёности. А цены, дама, опустятся. Я вам, дама, говорю – опустятся. Вчера про «вжик» Лакаша слышали? Вот он этот «вжик» - раз, и цены упадут. Точно вам говорю, дама!

Но цены не упали. Ни в этот день, ни на следующий день, ни через неделю, ни через год. Цены непрерывно росли, а зарплаты за ними не успевали. Павкин-Корчагин плохо учился экономике, когда был в зарубежной командировке. Там ведь на лекциях говорили о совершенной конкуренции, а в Головотяпии конкуренции не было – ни совершенной, ни даже несовершенной. Никакой конкуренции и в помине не было. Практически все производители в Головотяпии были монополистами: один единственный на бывшую Глуповскую область, а ныне независимую страну молочный комбинат, один единственный мясокомбинат, один единственный ликёро-водочный комбинат, один единственный пивзавод, одна единственная ткацкая фабрика и одна обувная фабрика… Было, правда, несколько хлебозаводов, но ехать, например, из Глупова в Вихляевку за хлебом было глупо – поскольку добраться туда можно было только на автобусе, а автопарк был монополистом, то и цены на проезд в автобусе росли по мере продвижения автобуса по населённым пунктам. Только ты вышел из автобуса в Вихляевке, купил хлеба для всей семьи впрок, приходишь на автовокзал, гладь, а за обратный путь билет надо покупать уже в два раза дороже - а ты уже все деньги на хлеб истратил! Бросишься продавать его, хлебушко, тут же, на вокзале - всё продашь, только-только на автобусный билет и хватит!

Народ стал волноваться. Бабушки с дедушками надеялись на свои сбережения в сберкассах, но через год на их накопленные тысячи рублей можно было купить разве что только три буханки хлеба. Роптать стали даже удельные князья и Боярская дума – при личных встречах с Лакашом намекали, что, мол, Павкин-Корчагин делает что-то не то. Надо бы другое правительство. Лакаш по этому поводу даже по телевидению заявил со всей присущей ему прямотой:

- Павкина-Корчагина, пойди-ка, не отдам!

Но, правда, в этот же день позвал к себе вышеупомянутого и устроил ему разнос: «Что это такое! Цены растут, а народ бедствует»! Павкин-Корчагин был скор на язык, потому сразу же нашёлся что ответить:

- Кузьма Николаевич, так Вы же мне не даёте до конца довести реформы! Я же Вам говорил о том, что рынок работает, когда есть монетаризм, а его у нас нету. Давайте, не побоимся и запустим ещё и монетаризм, а?

- А это, пойди-ка, что за зверь такой?

- А это, Кузьма Николаевич, - денежная независимость! Ведь что ныне получается? Мы цены отпустили, рыночный механизм, это когда – бжик-бжик работает, запущен, а на наши лакомые кусочки россияне-то и сбежались! Это они теперь в колбасных электричках к нам едут – на свои рубли покупают нашу колбасу!

Павкин-Корчагин ожидал, что Лакаш возмутится, но Лакаш довольно разулыбался:

- Значит, теперь москвичи к нам за продуктами, пойди-ка, едут? Мы теперь главнее? Здорово!

- Кузьма Николаевич, не так Вы меня поняли! Они ведь не только едут, но и скупают всё! Нашим-то головотяпам ничего и не достаётся. Мы же все – работаем, а москали все – в наше рабочее время к нам приезжают, и всё у нас скупают. Вечером головотяпы приходят в магазины – а товар-то весь и скупили! А когда мало товара, а денег много – неминуемо цены растут!

- А… Вот оно что… Может нам, пойди-ка, по ночам работать, чтобы днём всё самим покупать, а москалям, пойди-ка, кукиш показывать?

- Нам, сударь Резидент, следует использовать боле тонкий инструмент – надо вводить свои деньги. Тогда москали или там хохлы будут приезжать к нам со своими рублями, а купить на них ничего не смогут! Только на наши, глуповские деньги можно будет покупать и продавать. Разрешите мне показать эскизы наших денег?

- Давай!

Павкин-Корчагин достал из портфеля несколько листков с цветными рисунками.

- Мы подумали, что и названия денег должны быть с одной стороны – независимыми, а с другой – историческими. Металлические деньги будут называться «грошами». А бумажные – «деньгой». На лицевой стороне монеты будет число, соответствующее номиналу, а на оборотной – колобки, соответствующие номиналу. Колобки взяты из нашего герба. Например, один грош: вот, тут цифра единица, а на обороте один большой колобок. Вот два гроша: на лицевой стороне цифра два, а на оборотной – два колобка. И так далее. А теперь переходим к бумажным деньгам. Вот это – деньга, самая маленькая бумажная. Она соответствует ста грошам. На лицевой стороне – живописный берег Грязнушки, а на обороте – радуга, как на нашем гербе, и надпись: «одна деньга». Бумага номиналом «три деньги». На лицевой стороне живописный берег Грязнушки с другой стороны реки, а на обороте опять радуга и надпись «три деньги».

Лакаш прервал Павкина-Корчагина:

- Что у нас, пойди-ка, на деньгах только берега Грязнушки будут?

- Была такая задумка, Кузьма Николаевич, да решили, что это будет перебор. Вы ведь так считаете?

- Да, будет перебор с берегами.

- Поэтому мы решили на нашей Министерской ложе, что надо переходить уже к столице нашей дорогой и независимой Головотяпии. И уже на пятиденьговой бумаге мы видим: на одной стороне вид на здание нашего кабинета министров, а на обратной стороне радуга и надпись. Вообще, обратная сторона у нас везде в радуге.
Десятиденьговая бумага представляет собой вид на Боярскую думу. Двадцатиденьговая – вид на здание Княжеской палаты.

Павкин-Корчагин, уже хорошо изучивший характер Резидента, сделал паузу, ожидая вопроса хозяина. Немного покряхтев, Резидент, слегка смущаясь, задал ожидаемый вопрос:

- А что, для моего двора «деньги» не нашлось, что ли?

- Вот, Кузьма Николаевич, самая дорогая деньга – «пятидесятиденьговая»! Вы – самое дорогое, что есть у нашей независимости, а потому и вид дорогого сердцу каждого головотяпа Резидентского двора изображён на этой деньге. И если присмотреться внимательно, вот в этом окошке – Ваш портрет. Это такой отличительный знак на деньге, который всегда позволит нам отличить настоящую деньгу от поддельной. Фальшивомонетчики подумают, было, что тут в окне – клякса, и будут печатать деньги без неё, а это – не клякса, а Ваш портрет. Тогда мы ещё с Вашей помощью и преступников будем ловить!

Павкин-Корчагин торжествующе посмотрел в глаза Лакаша и нашёл в них ответную ласку:

- Молодец! Хорошо это тут у тебя всё придумано. Когда будем вводить?

- Тут, Кузьма Николаевич, дело тайное, всем объявлять нельзя – мало ли что произойдёт? Есть такая идея. Ваша дочурка, славненькая такая, да и профессионал, я Вам скажу! Так вот, она, вся в папочку, готовит Ваш визит – первый государственный, - в Чехию. Это самая близкая к нам страна, полёт туда на президентском У-2 будет не дорогим. Там с чехами можно будет договориться о печатании у них денег – наши типографии такое качество сделать не могут. Вы с Изольдой Кузьминичной будете вести всякие там переговоры, а наш министр с портфелем внешних связей Пётр Нева, полетит вместе с вами и будет вести с чехами тайные переговоры о печатании для них денег.

- Всё, полетели!

- Это, Кузьма Николаевич, зависит теперь только от Изольды Кузьминичны.

Изольда Кузьминична к тому времени создала серьёзное министерство под исторически достоверным названием «Посольский приказ». Серьёзное, поскольку в этот приказ зачислила самое больше количество сотрудников – из друзей и знакомых, а также большое количество лиц, за которых просили её личные парикмахеры, косметологи, маникюрщицы, массажисты и др. В Посольском приказе числилось столько же человек, сколько во всех остальных министерствах, вместе взятых.

Сама Изольда очень рвалась заграницу, да всё как то не получалось. Западные страны смотрели на Головотяпию хотя и с восторгом, но пренебрежительно – ядерного оружия нет, потому интереса к Головотяпии не было; страны бывшего соцлагеря также не особенно старались к контактам с Головотяпией – нефти и газа у неё не было. Прибалтийские страны, начали, было, активно говорить о сотрудничестве, ведь Головотяпия стала независимой одновременно с ними, но очень «тормозили». Одна только Чехия, не разобрав - что к чему, изъявила готовность к сотрудничеству. Поэтому готовился первый государственный визит Резидента Головотяпии именно в Чехию.

После того, как папенька проявил большую заинтересованность в скорейшей поездке, визит был быстро организован. Правда, самолёт У-2 пришлось заменить на три железнодорожных вагона – Изольда вовремя сообразила, что в аэропорту Праги, где стоят Боинги, Аэробусы и Тушки, У-2 будет смотреться жалко. Чехам сообщили, что Лакаша укачивает в самолётах, поэтому делегация прибудет поездом. В железнодорожном депо, в том самом, где когда-то работал Железин, быстренько по спецзаказу создали три вагона.

Первый – вагон-столовая. Здесь на всю делегацию готовили еду, здесь же всех и кормили. Для этого просто взяли и отцепили от поезда «Глупов-Москва» вагон-ресторан и заменили прислугу на проверенных спецов из кухни Резидентского двора.

Второй вагон также не потребовал особой переделки. Просто один из двух спальных вагонов с двуместными купе отцепили от того же поезда. Правда, поскольку путь был на близкий, в одном из купе соорудили локальный душ, чтобы делегация, прибыл в Прагу, не пахла потом и грязью.

Особая возня была с личным вагоном Лакаша. Здесь нужно было сделать для него и его дочурки Изольды по отдельному купе с личными туалетными и душевыми комнатами – их сделали по краям вагона. Середину вагона сделали просторной под комнату заседаний и совещаний – с диванами, креслами и рабочим столом.

Особых приключений в дороге не было. Лакаш, понимая важность исторического момента, всю дорогу крепился и пил только чай – Изольда за ним вдобавок крепко приглядывала.

За пол часа до прибытия в Прагу, когда Изольда носилась по вагону с членами делегации и давала каждому последнее указания – кто и где должен стоять во время церемонии встречи и как себя вести при этом, Лакаша также обуяло волнение и он, не выдержав его, для успокоения выпил стакан водки. Успокоение наступило и Лакаш стал ожидать прибытия поезда в Прагу со стоическим спокойствием. За двадцать пять минут до прибытия поезда стоическое спокойствие Лакаша сменилось весёлым настроением и он поддержал его очередным стаканом водки, хрустнув на закуску огурцом знаменитой глуповской засолки. За двадцать минут до прибытия поезда Лакаш почувствовал, что стал обаятельным и привлекательным, в его поведении появились игривые нотки, он прошёл в соседний вагон-столовую, где стал гоняться за кухарками, норовя ущипнуть их за округлые зады. Кухарки в ответ стыдливо и несколько призывно хихикали и отмахивались от Резидента мокрыми полотенцами. Поддержав игривое настроение ещё одним стаканом водки, за десять минут до прибытия поезда в Прагу, Лакаш вдруг почувствовал всемирную тоску – кто я? где я? зачем всё это? а не плюнуть ли на всё? Под такие мысли, само собой пошёл очередной стакан с водкой и Лакаш свалился на пол своего резидентского вагона в состоянии, далёком от официального. За пять минут до прихода поезда в Прагу Изольда Кузьминична вошла в вагон резидента и увидела это.

Что такое – женская истерика? Не берусь определить, поскольку мужским мозгам этот тайфун эмоций и чувств просто не осилить. Это – бездна, куда сваливается женское сознание и, изолировавшись от окружающего мира, спасает обладательницу этого сознания от внешнего мира. Из этой бездны извлекаются монстры, химеры и прочие Вийи. Всё это было у Изольды.

Поезд подошёл к станции назначения. На перроне высокую делегацию встречали высокие хозяева во главе с премьер-министром. Дверь вагона под звуки марши оркестра, расположившегося рядом, распахнулась и из вагона никто не вышел. Оркестр проиграл ещё раз. В ответ из вагона послышалась чья-то неуклюжая попытка грубым мужским голосом воспроизвести мелодию марша. Оркестр в ужасе застыл. Через минуту, придя в себя, капельмейстер ещё раз взмахнул руками и оркестр заиграл приветственный марш ещё раз - так опытный охотник, обнаружив нору с лисой, запускает в неё таксу, чей истошный лай выгоняет лису из норы прямо в руки охотника.

По окончании марша из вагона появился Пётр Нева и, пожав руки встречающим, громко во всеуслышание заявил:

- К сожалению, у Резидента Головотяпии случился гипертонический криз. Наши врачи делают всё возможное для того, чтобы снять последствия, но выйти Кузьма Николаевич сейчас явно не сможет. Он очень много работал в дороге и переутомился…

Словно в подтверждение слов министра Головотяпии из открытой двери вагона донёсся звук голоса Лакаша, который, поражённый внезапной тоской по родине запел на свой лад народные песни:

«Славная бочка - священный Байкал!
Старый баркас - омулёвое море…
Эй…
… дороги! Пыль да ту-уман…»

Дверь вагона захлопнулась и на перроне возникла неловкая пауза. Пётр Нева напряжённо улыбался, встречающие недоумённо переглядывались, не зная, что делать. Наконец, министр Головотяпии Пётр Нева, глубоко вздохнув, предложил начинать официальные мероприятия, а Резидента Головотяпии на автомобиле отвезти в гостиницу, поскольку «после такого переутомления он как минимум до утра не очухается».

Начало визита было смазано. На следующий день Лакаш пришёл в себя, выпил с утра литр огуречного рассолу и начались официальные встречи и переговоры. Но из-за происшествия во время приезда делегации в Прагу все остальные мероприятия проходили как-то стыдливо, без той широкой помпы, на которую так рассчитывал Лакаш. Его доченька, обычно очень боявшаяся папеньку, с утра второго дня визита выговорила ему всё, а Лакаш молча, понурив голову и нахмурясь, выслушивал горькие, но правдивые слова упрёков. Ох и подвёл же он всех!

Пока Лакаш с Изольдой делали официальные визиты и произносили речи, Пётр Нева провёл успешные переговоры о печатании в Чехии головотяпских денег и в процессе переговоров и встреч со всей очевидностью понял, что деньги нужно будет конвертировать, и на этой конвертации можно будет кое-кому очень хорошо заработать. В Праге он покинул делегацию и срочно вылетел через Москву в Глупов. Там он, не дожидаясь возвращения делегации, быстренько подготовил и провёл через Ложу Закон «О банках и банковской деятельности», создал свой собственный коммерческий банк – «Омега-банк», и провёл через Ложу ещё одно решение – все безналичные расчёты головотяпских предприятий и организаций с зарубежными странами проводить исключительно по курсам, устанавливаемым в ходе валютных торгов на площадке «Омега-банка» и исключительно через «Омега-банк». Пятая часть банка принадлежала Петру (100 долларов США учредительного взноса), а остальное – соучредителям. В соучредители же банка он взял жён членов министерской ложи, за исключением Павкина-Корчагина, поскольку последний полностью ушёл в область экономической идеализации, где и искал ответ на вопрос: «почему кривые спроса и предложения должны были всё стабилизировать, а всё отнюдь наоборот – идёт вразнос?» и на практические предложения не реагировал.

Официальная делегации Головотяпии обратно из Праги возвращалась через Прибалтику, где в Латвии всё-таки дали согласие на однодневный блиц-визит. Лакаш перед отправлением из Праги не только дал Изольде честное слово, что в дороге пить никаких алкогольных и спиртных напитков не будет, но даже самолично подписал секретное Повеление, в котором содержалось требование ко всем членам делегации и обслуживающему персоналу поезда на все времена: уничтожить алкогольные и спиртные напитки в вагонах делегации, «а ежели кто в пути ослушается сего Повеления и сохранит в потайном месте хотя бы бутылку или паче чаяния поднесёт мне рюмку этих напитков, тому следует оторвать голову прямо во время движения поезда без суда и следствия, а родственникам сказать, что так и было…»

В Латвию приехали без приключений. Из всех возможных официальных мероприятий был запланирован только доклад Лакаша в Сейме Латвии на тему: «Как я уничтожил коммунистический режим в Головотяпии и Советском Союзе». Во время доклада в Сейме Лакаш наслаждался своей значимостью и в каждом предложении речи выпячивал свою историческую роль в уничтожении коммунистического засилья. Его распирало от восторга – он представлял, что именно сейчас всё благодарное человечество, осознав весь героизм его подвига, со слезами умиления распрострётся у его ног. Но в ответ он получил довольно жидкие аплодисменты, а после его доклада на трибуну поднялся один из представителей латышских националистов, и, назвавшись Тимерманисом, заявил следующее:

- Я не понимаю, почему человек, заявляющий о своей исключительной роли в разгроме коммунистического режима в бывшем СССР, делает сообщение в нашем уважаемом собрании на языке оккупантов и захватчиков – на русском языке. У меня в связи с этим возникают большие сомнения в правильной оценке своей роли со стороны докладчика. Более того, я выражаю от имени нашей фракции протест Министерству иностранных дел Латвии, которая допустила в нашем свободном государстве сам факт политического выступления в Сейме на языке оккупантов. Тем не менее, я благодарю Резидента Головотяпии Кузьму Лакаша за то, что он нашёл возможным выступить перед нами и занять наше драгоценное время выслушиванием его версии случившегося.

Ожидавшийся триумф Лакаша не состоялся. Как только поезд делегации Головотяпии покинул Ригу, Лакаш разорвал своё секретное Повеление об отрывании головы тем, кто принесёт в поезд хотя бы бутылку алкогольных или спиртных напитков и в буйном порядке потребовал водки. Членам делегации пришлось идти побираться в соседние вагоны, где за большие деньги им удалось достать одну бутылку для начала. В последующем на всех остановках и пересадочных пунктах запас напитков был пополнен до обычной нормы и путешествие закончилось без сюрпризов.

Лакаш хотя и не был особо злопамятным, но ему очень не понравилась инициатива Невы, который спас положение, взяв на себя ответственность и выйдя от имени Глуповской делегации на вокзал в Праге к встречающим.

- Эдак он и вовсе, пойди-ка, Резидентом захочет стать!

Над П.Невой сгустились тучи и он, не дожидаясь последующих грома и молний, ушёл из министерской ложи в Омега-банк. И правильно сделал – введение новых головотяпских денег, конечно, остановило денежную массу советских рублей, которая обращалась в Головотяпии. Но её место тут же заняла ещё большая масса головотяпских грошей и денег. Поскольку практически все предприятия Глупова и Головотяпии были экономически связаны с Россией и другими странами – бывшими республиками СССР, все были вынуждены расплачиваться с партнёрами через банк Петра Невы. И хотя через год монополия Омега-банка была отменена, за это время из пятисот долларов США уставного капитала банка он вырос до пяти миллионов долларов. Так Пётр Нева стал первым официальным долларовым миллионером Головотяпии.

Конечно же, после принятия Закона «О банках и банковской деятельности» в Головотяпии ка грибы после дождя стали возникать различные коммерческие банки. Также как и последождевые грибы, банки были самыми разными – от поганок и мухоморов до белых грибов. Банки были созданы постсоветскими кооперативами, частными лицами и даже воровскими шайками. Практически в каждом дворе Глупова было по одному коммерческому банку, а то и по два.

Один из коммерческих банков был учреждён тремя воровскими авторитетами с кличками - Крик, Миля и Налим. Не мудрствуя лукаво, они в названии банка использовали первые буквы своих кличек. Так банк и был зарегистрирован, как «Кри-Ми-Нал – Банк». Банк оказался очень успешен. В отличие от конкурентов, которые пытались разбогатеть на конвертации глуповских денег в другую валюту, «Кри-Ми-Нал – Банк» активно выдавал кредиты под залог имущества, жёстко придерживаясь правила: «просрочка срока кредита на одну минуту означает переход заложенного имущества в собственность банка и подлежит реализации на свободном рынке от имени банка и в его пользу». Нечего и говорить о том, что тем самым была легализована скупка и продажа краденного – воры приносили наворованное в банк, где тут же на бомжей и алкоголиков оформлялся кредит под залог наворованного имущества, воры получали деньги, бомжи и алкоголики очередной стакан плодово-ягодного портвейна, а банк – пятсотпроцентную прибыль за три дня (на этот срок оформлялся кредит под залог имущества). С течением времени многие банки либо разорились сами, либо были поглощены конкурентами, либо уничтожены бандитскими налётами. Выжили самые крупные и «крышуемые» властью либо криминалом.

Зарплату в Головотяпии после выпуска собственных денег (в простонародье именуемыми «радужками») стали получать уже сотнями тысяч денег, и «радужным» миллионером был каждый пятый житель страны. Экономика трещала по швам, производства останавливались, поскольку у предприятий не было денег купить сырьё и материалы. Купит, например, головотяпское машиностроительное предприятие сырья и материалов на миллион денег, заплатит зарплату ещё на один миллион, да продаст продукцию с прибылью в один миллион – получает в итоге три миллиона рублей. Хочет вновь купить сырьё и материалы, а прежний их объём стоит уже не миллион, а пять миллионов. Что делать? Отдаст в виде налога на прибыль пол миллиона денег, на два с половиной миллиона купит сырья и материалов в два раза меньше, чем прежде. Зарплату платить - уже и денег нет. Продаст выпущенную продукцию, которой получилось в два раза меньше, чем прежде, но по цене в десять раз дороже, получит пятнадцать миллионов рублей, выдаст с опозданием зарплату в пять миллионов рублей, заплатит налоги, а на оставшиеся деньги можно купить сырья и материалов опять в два раза меньше, чем прежде. Через год экономических «реформ» производство в Головотяпии сократилось в три раза. Получалось совсем не так, как обещал Павкин-Корчагин: бжик-бжик, и всё в ажуре! Нет, цены росли, объёмы падали, совсем не как в ожидаемой рыночной экономике. Опять Лакаш вызвал к себе Павкина-Корчагина:

- Что это, пойди-ка, такое?! Заводы стоят, колхозы разоряются, цены растут, люди бедствуют! Где твой рыночный механизм, а? В последний раз спрашиваю!

- Так ведь, Кузьма Николаевич, всё бы и работало хорошо, Вы очень мудро и вовремя ввели национальную валюту – вон она у нас продаётся и на рубли, и на доллары. Так что мы являемся полноценным участником международной финансовой системы со всеми отсюда вытекающими последствиями. И все было хорошо, да Вы отказались приватизировать государственную собственность. Вот механизм-то и не заработал во всю мощь, но первый результат ведь есть – вон, в магазинах есть и колбаса, и водка, и творог. А при коммунистах этого не было!

- А причём тут, как её? - плеватизация?

- Это зарубежное слово. Происходит оно от слова «приват» - частный. Приватизация – это процесс передачи государственной собственности в частные руки. Я вот на днях в очередной раз разговаривал с директором завода… общего машиностроения - что ли? Васиторским. Он и говорит мне: поймал, мол, рабочего. Несёт он с завода жесть. Я ему, мол, и говорю: что ж ты, подлец, у себя самого воруешь? А он мне в ответ – так это ж не моё, а государственное. Моё было бы, не воровал. Вот если нам провести приватизацию, передать заводы и фабрики, колхозы и совхозы в частную собственность, то тогда бы и рабочие бы не воровали, да и руководители о своём бы заботились. А так что – отпустил Васиторский рабочего «с богом», только выругался. А сам был бы хозяин – выгнал бы вора взашей, а тот бы в следующий раз и побоялся бы воровать. А так – тащат все, кому не лень. Вот и получается – производим много, а до прилавка доходит лишь часть. Где уж тут рыночной экономике зацепиться?!

- Так, говоришь, отдать все в частные руки? Опасно, пойди-ка! Так вот всё взять – и отдать!

- А что ж тут опасного-то? Хуже уже некуда, а так – эффективность-то сразу и повысится. Надо по чешскому варианту действовать, мне Нева рассказывал, после того как там был. Они взяли, да каждому чеху вручили в руки специальную бумажку – чек. Мол, обладатель сего имеет право на часть государственной собственности. А потом объявляют: «вот, мол, автозавод «Шкода», государственная собственность. Кто хочет стать совладельцем, давай сдавай на «Шкоду» свои чеки». Набирают чеки и меняют их на акции – сколько собрали чеков, столько акций и получилось. Собрали сто чеков – стали хозяевами автозавода сто человек, сто акций и имеется; собрали сто тысяч – стали хозяевами сто тысяч человек и получили сто тысяч акций. Всё справедливо и честно. И остаётся «Шкода» с одной стороны народной, а с другой стороны – частной компанией. И все её владельцы зорко следят и за финансами, и за воровством. Это – что твой комитет народного контроля, только рыночный!

- Комитет народного контроля помню, как же! Препоганая была организация, пойди-ка! Вечно со своей самодеятельностью, контролёры хреновы! Нет уж, давай по-старому, без этой приматизации!

- Кузьма Николаевич, это я про Народный контроль к примеру сказал. Я понимаю, что поганая была организация, а потому и говорю: лучше, говорю, чем при Народном контроле. Главное – что воровать не будут и работать будут хорошо и весело. Как там, в песенке, поётся? «И всё кругом народное, и всё моё!»

- Ну, ладно. Ты, пойди-ка, всё продумай и план мне завтра после обеда расскажешь! Иришка! Запиши Павкина с Корчагиным ко мне на завтра на пятнадцать нуль-нуль!

Павкин-Корчагин ушёл довольный – он знал, что когда Лакаш его фамилию делил на две, значит, у Резидента хорошее настроение и он склонен поддержать высказанную ему идею.

А план приватизации у Павкина-Корчагина давно уже был заготовлен, не даром он несколько недель подряд летал в Нирване микроэкономики…

45. Первичное накопление капитала

К самому началу достоверных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).