Что делать

5. Гражданская война. Продолжение.


Здесь следует сказать несколько слов о главном действующем лице повествования этого этапа глуповской истории.

Елизавета Ани-Анимикусова была единственным, но не очень любимым ребёнком в княжеской семье. Брак её родителей был скорее политико-экономическим слиянием двух увядавших богатых родов, нежели проявление каких-либо чувств князя Ани-Анимикусова и графини Саксон-Вестфальской. В соответствии с традициями в первую брачную ночь молодой князь познал свою молодую жену, от чего через положенный срок и родилась Елизавета.

Все последующие ночи в этой семье были абсолютно безбрачными – Ани-Анимикусов был равнодушен к графине, и она отвечала ему полной взаимностью. Князь грешил на стороне и кутил в офицерских компаниях, его жена в этих же компаниях отыскивала молодых офицеров, нуждавшихся в покровительстве, и, оказывая таковую, использовала офицеров для удовлетворения своих плотских потребностей. Всё гармонично и буднично, по-немецки педантично, без романов и истерик.

Елизавета воспитывалась не родителями, а многочисленными нянями. К матери и отцу она относилась как к окружавшей её мебели – их присутствие было привычным и ласкало глаз. Как только Елизавета подросла, её отдали в частный пансион, а затем – в институт благородных девиц. Подруг она так и не завела, умом не блистала, талантов не имела, наружность имела самую заурядную. По окончании института она благополучно вернулась в Глупов, где попыталась влиться в жизнь избранного общества. Поскольку она была некрасива, то рассчитывать на успех у мужчин она не могла, но поскольку она была богатой наследницей, то молодые дворянчики и офицерчики, желающие обогатиться за счёт выгодного брака, вокруг неё вились всегда. Тогда она влюбилась – страстно и пылко в подпоручика артиллерийского полка Станислава Пупыркина. Этот Пупыркин был страшный мот и кутила, бабник и картёжник. Заметив заинтересованный взгляд Елизаветы, брошенный в его адрес, он мгновенно сориентировался, стал «волочиться» за ней, и, получив нужный результат, беспардонно стал клянчить у неё деньги. Елизавета была готова сделать для своего любимого всё, кроме внебрачной связи. Здесь она была полна тех установок, которыми её напичкали с детства няни и пансионские воспитательницы. Подпоручик Пупыркин делал вид, что страдает от этого, посредством чего и получал от неё деньги в неограниченных размерах.

Обеспечив свою жизнь такой надёжной денежной «подушкой», Пупыркин пошёл «в разнос». Это его и погубило, потому что, однажды, затащив друзей артиллеристов в глуповский публичный дом, и напившись шампанского до предпоследней стадии осознания окружающего мира, он кричал, хвастаясь, на весь дом:

- Лизка Ани-Анимикусова, сучка, всё мне даст! Кроме себя… пока… Но дойдёт дело и до этого, если захочу! А сейчас – гуляй ребята, Лизка за всё заплатит! Хочешь – всех девок на свете? Покупаю! … Но какая она уродина! Бррррр…Но я на неё эдак выразительно посмотрю, ножкой шаркну, ручку чмокну, в глазки выразительно – прыг, и всё! Любые деньги, какие захочу, тут же вынесет…

В это самое время в отдельном и довольно секретном кабинете сам предводитель губернского дворянства князь Ани-Анимикусов изволили развлекаться с избранными особами данного заведения и всё слышали собственными ушами. Быстренько свернув своё посещение этого уютного дома, князь вернулся домой, и со ссылкой на некоторого таинственного приятеля, который якобы был с проверкой в публичном доме, пересказал жене и Елизавете всё услышанное. Жена ударилась в истерику, а Елизавета не поверила своим ушам:

- Этого не может быть! Пупыркин человек благородный, каких свет не видал! Он без ума от меня, о чём неоднократно говорил. Всё Вы, папенька, путаете…

Тогда князь приказал подать карету и вместе с Елизаветой, одетой в простую одежду, скрывавшую её лицо, и, переодевшись таким же образом сам, отправился в публичный дом. Хозяйка заведения сделала сначала вид, что не узнала князя, а после того, как он попросил тайно показать им Пупыркина, отвела княжескую пару в ту часть дома, где кутили господа офицеры. Елизавета была чуть жива от волнения. Когда они ступили в комнату, находящуюся по соседству с местом кутежа Пупыркина со товарищами, хозяйка приоткрыла потайную форточку в комнату офицеров, и княжеская пара имела возможность слышать всё, о чём говорили офицеры. Голос Пупыркина Елизавета узнала бы из тысячи. Он и звучал в основном. В этот момент он расписывал своим сокутёжникам о том, как именно «дура Лизка» вздымает в волнении грудь, когда он её шепчет на ушко всякие разные слова из бульварных романов, которые накануне он заучивает наизусть, и о том, что если её лицо платочком прикрывать, то, пожалуй, её можно было бы и «отыметь!», поскольку формы у неё вполне аппетитные. Тут господа младшие офицеры, поощряемые Пупыркиным, дали волю своему воображению и их сексуальные фантазии в отношении Елизаветы полились удушливой волной через приоткрытую форточку в уши княжны. Она не выдержала, и стремглав бросилась вон из комнаты и публичного дома в карету, где, почувствовав себя в безопасности, предалась истерике.

Поскольку истерика была длительной, Ани-Анимикусов отправил её подальше из города в имение, и, воспользовавшись своим положением, добился перевода Пупыркина служить на Дальний восток, где как раз начиналась война с Японией, а всех его друзей артиллеристов разбросал по дальним гарнизонам России. Пупыркин сгинул на Дальнем Востоке и долгое время о нём никто и ничего не слышал.

Глуповцы на разные лады обсуждали этот бурный роман единственной дочери князя с Пупыркиным, добавляя всё новые и новые пикантные подробности. Поскольку Елизавета почти год пробыла в имении, некоторые глуповцы даже утверждали, что она там родила от Пупыркина сына, другие уверяли, что она родила от Пупыркина дочь. А самые горячие головы божились, утверждая, что княжна родила тройню. На самом деле Елизавета никого не рожала, а предавалась уединённому размышлению о том, что «все мужики - сволочи». Тоже мне, открыла Америку!

Примерно через три месяца добровольного заточения она отправилась в Пустоболотный женский монастырь, где провела паломницей два месяца. По приезду в монастырь Елизавета как бы невзначай проговорилась игуменье о том, что может быть свяжет свою судьбу с монастырём и станет монашкой, поскольку в мирской жизни весьма разочаровалась. Игуменья очень обрадовалась этому, хотя и постаралась не показывать виду. Ани-Анимикусов время от времени делал богатые денежные взносы в монастырь, поэтому считался основным благодетелем обители. Если бы в монастырь пошла единственная дочь князя, то ручеёк Ани-Анимикусовых денег превратился бы в большое неисчерпаемое денежное озеро! Игуменья была женщиной хозяйственной, поэтому активно взялась опекать Елизавету, тайно мечтая о княжеских деньгах. Княжна жила в игуменских палатах, питалась за одним столом с матушкой, пела в хоре на службах, читала богоугодные книги в монастырской библиотеке.

Больше всего Елизавету поразили жития российских святых. Самое удивительное, что среди множества святых мужского пола она нашла только одну женщину – святую Ольгу. Да и святой она стала потому, что на старости лет приняла христианства – первой среди российских князей. Никаких других подвигов и мучений за святую веру не приняла. Это Елизавете не очень понравилось – она всегда считала, что святые – это какие-то особые люди, с горящими глазами и трепетным сердцем, худющие такие... А тут…

Ещё больше она задумывалась над этим вопросом, изучая житие Владимира – крестителя Руси. Владимир был жутким бабником, жестоким и алчным правителем, да и христианскую веру, как это следовало из описания его жития, принял только потому, что религиозные обряды христианской церкви представляли собой яркое шоу – не в пример безалкогольному мусульманству или иудейству. Стал святым оттого, что на старости лет насильно заставил креститься своих подданных без разбору. Тоже как-то странно.

Проливая слёзы над образом святых Бориса и Глеба, перечитывая их житие в очередной раз, она вдруг за всей словесной шелухой восхвалений и общих фраз вдруг поняла, что святыми они стали только потому, что их зарезал плохой родной брат. Если бы их зарезали по приказу хорошего брата, подумалось ей, стали бы они святыми?

Поскольку вчитываться дальше в жития других святых ей было не интересно, она бросила чтение и стала более внимательно осматривать монастырскую жизнь, примеряя себя к ней. Глаза её как бы открылись после долгого сна, и она со всей очевидностью увидела, что монастырь представляет собой уменьшенную копию мирской жизни, но с большими ограничениями в удовлетворении потребностей. Понаблюдав за сёстрами, она увидела в них всё те же пороки, которые были у них и в прежней жизни – сварливость, завистливость, жадность, глупость… Даже мать игуменья, которая казалась ей верхом совершенства, вдруг увиделась ей в роли толстопузой мелкопоместной дворянки, которая измывается над послушницами, как над крепостными. Охота перебираться на постоянное место жительство в Пустоболотный монастырь прошла, и она, попрощавшись с настоятельницей монастыря, навсегда покинула его стены. Монашки все были в большой печали при расставании с Елизаветой – мечты о крепкой и сытой жизни за счёт Ани-Анимикусовых денег ушли в небытие. Впрочем, Елизавета сделала большое пожертвование в монастырь, чем слегка утешила вполне очевидное горе от расставания с ней со стороны монашек.

Вернувшись в имение, Елизавета взялась за чтение Библии и открыла для себя много нового и интересного. По просьбе князя в имение из Глупова приехал отец Сигизмунд, который стал духовным наставником Елизаветы. Его взгляды на религию, свободные от каких-либо догм, допускающие самое различное толкование всех явлений, отношение к жизни, скорее сибаритствующее, нежели аскетичное, понравились Елизавете, и она вновь почувствовала интерес к жизни. После возвращения в Глупов Елизавета облеклась в образ строгой религиозной дамы, что мгновенно прекратило всякие кривотолки в её адрес со стороны глуповцев. И что самое главное – отбило всякую охоту у молодых глуповцев волочиться за ней в поисках её денег. Она как бы превратилась в бесполое существо, стоявшее выше всего мирского, но вынужденное в этом мирском обитать. Внутри её души горел огонь желания быть счастливой женщиной, иметь любящего мужа и семью, но поскольку всё это не реализовывалось, то Елизавета огонь этот всячески гасила.

Новую струю в её жизнь принесла Мировая война. Это именно она настояла о перепрофилировании гимназии в городе Глупове в больницу, которой посвящала много своего времени. Конечно, не обладая никакими талантами, она скорее мешала врачам и персоналу, чем помогала им, но делала это искренне, хотя и позерствуя. Кроме того, её женская природа частенько брала верх, и когда она чувствовала со стороны выздоравливающих мужиков некоторый особый интерес к своей особе, волнение наполняло её душу. Она ждала появление принца, а он всё не появлялся и не появлялся…

После того, как белоглуповцы заняли Глупов, Елизавета поспешила в тюрьму – освобождать своего отца. Она представляла себя кем-то вроде Жанны Д’Арк, въезжающей на коне в замок короля. Все мечтания рассыпались в прах, когда она узнала от Митрофана о расстреле красноглуповцами её отца. Митрофан даже указал на берег Грязнушки, где латышские стрелки бросили в виду труп князя, но быстро организованные поиски тела результата не дали. Ныряли все глуповцы, которые умели выныривать, но безрезультатно. Труп князя «как в воду канул».

Екатерина заняла свой прежний городской дворец, дала распоряжение на берегу Грязнушки на том месте, где был сброшен в реку труп княза, построить часовенку, и, дав указания своим помощникам и назначив Миттрофана премьер-министром Головотяпии, заперлась во дворце на три дня, предавшись своему горю. Отец Сигизмунд отслужил заупокойную службу в центральном соборе Глупова и предал анафеме всех красноглуповцев. Митрофан организовал поиски тех глуповцев, которые «по глупости» поддержали власть Советов, и со всей строгостью наказал виновных.

Чиновники Советов и разных отделов и подотделов, покаявшись в содействии «антихристам» со ссылкой на то, что «бес попутал», дружно явились на присутственные места в свои учреждения, с негодованием поснимали прежние вывески и поместили новые, в которых значилось первой строчкой «Независимая Головотяпская республика». На вопрос Митрофана: «кто организовал работу в Совете?», дружно ответили: «Копейкин! Он даже им хлеб-соль давал». Копейкина для выяснения обстоятельств посадили в тюрьму, где и допрашивали о его участии в работе Советов и других пособниках красноглуповцев. Копейкин ничего не скрывал и рассказал о всех глуповцах, так или иначе сотрудничавших с Советом. Начались аресты и расстрелы. Копейкина расстреляли первым.

В администрации Головотяпской республики силами чиновников заскрипели перья, появились новые указы и распоряжения, жизнь возвращалась в старое русло.

Не всем глуповцам старое русло понравилось. Весь 1917 год они могли свободно собираться на митинги, горланить всякую всячину, и не нести за это никакой ответственности. Глуповский Совет, после Большой Глуповской Социалистической Революции, тихонечко обогащался за счёт экспроприаций и национализации крупных предприятий губернии. С этих экспроприаций кое-что доставалось и голытьбе в виде пайков и натуроплаты. Кроме того, крестьяне уже посадили хлеб на землях бывших помещиков, ожидая богатый урожай, а земли Елизавета вернула прежним хозяевам вместе с колосившимся урожаем. Два разогнанных стихийных митинга и выпоротые за участие в них глуповцы сразу же забылись. Поэтому возвращение старых порядков, когда к тому же вернулось денежное обращение, а продовольственные пайки отменены, не всем понравилось – цены взлетели «до небес».

Кроме того, белоглуповская армия, ставшая на постой в Головотяпии, требовала харчей и обмундирования, а, кроме того, - перевооружения. К тому же и Елизавета вполне справедливо требовала от глуповцев возмещения понесённых ею убытков от содержания армии во время освободительного похода. Налоги резко увеличились и не только на глуповцев, но и на крестьян независимой Головотяпии. За сбор налогов и снабжение армии отвечал поручик Толстопузов, назначенный министром снабжения и финансов. Толстопузов принял на работу в своё министерство свою жену, четырёх сыновей, трёх дочерей, двух зятьёв, трёх снох и тёщу, всем установил высокие жалования, и, будучи человеком дальновидным, организовал превращение некоторой части утаиваемых им налогов и сборов в золото, которое потайными тропами его сыновья вывозили в Европу.

В Головотяпии тут и там начались бунты от непосильных налогов. Бунты жестоко подавлялись карательными отрядами белоглуповцев, каждый из которых сопровождал отец Сигизмунд, благословляя карателей на «святое дело» наведения порядка:

- Ибо в Священном писании сказано: «Приложи беззаконие к беззаконию их, и да не войдут они в правду Твою»! Псалтырь чтить надо! Или: «И сделаю тебя пустынею и поруганием среди народов, которые вокруг тебя перед глазами всякого мимоходящего. И будешь посмеянием и поруганием, примером и ужасом у народов, которые вокруг тебя, когда Я произведу над тобою суд во гневе и ярости, и в яростных казнях». Это уже Иезекииль, стих пятый. Так что - будете знать, как бунтовать против власти!

Купцы вернули себе реквизированное Советской властью имущество и организовали бойкую торговлю. Среди обеспеченных глуповцев появились намёки на прежнее благосостояние, а малоквалифицированные рабочие и беднота в деревне вновь начала голодать.

Елизавета, поручив дела республиканские Митрофану, как премьер-министру, сама отправилась с белоглуповской армией освобождать территорию Головотяпии от «большевистских банд».

Нужно сказать, что река Грязнушка, являясь главной водной артерией Головотяпии, пересекая её, затем начинает петлять и широкой дугой пройдясь по границе Головотяпии, уходит в Россию, где теряется в болотах и озёрах. На этой дуге и остановились белоглуповцы у самого моста через Грязнушку.

Революционеры Глупова вместе с пожитками, семьями и остатками красноглуповской дивизии в панике бежали за реку, по дороге даже не думая сопротивляться белоглуповцам. Поскольку бегство было быстрым, переправившись по мосту через Грязнушку, беженцы остановились перевести дух. Железин, Кузькин, Ситцев и Живоглоцкий бежали первыми, поэтому первыми переправились через мост и остановились передохнуть на поле сразу же после моста.

Железин с Живоглоцким и Кузькиным, устав до чёртиков, забрались в ближайший стог сена, где заснули мертвецким сном. У Ситцева, который, хотя и был в прошлом сапожником, но являлся всё-таки комиссаром военных дел Глуповского губернского Совета, открылось второе дыхание, и он бросился к мосту, где стал размахивать руками, бестолково кричать, и делать вид, что руководит военной операцией по форсированию Грязнушки по мосту. И хотя он всем мешал, никто его не прогонял, поскольку все помнили, что он – начальник. А к начальникам, пусть даже самым бестолковым, в России всегда трепетно-уважительное отношение. Даже во время Реовлюции!

Пока всё это происходило на Глуповской земле, Зойка Три Стакана с Камнем и матросами прибыли в Петроград. Оказалось, что советское правительство в полном составе переехало в Москву. Глуповская делегация в полном составе отправились в Москву в Кремль, где и встретились с самим товарищем Лениным. Сердечно обнявшись с вождём мирового пролетариата, Зойка Три Стакана рассказала о наступлении белоглуповцев и попросила помощи:

- А в чём, собственно, говоря, должна быть помощь, товарищи? – Спросил делегацию глуповцев Ленин.

- Так ведь, Владимир Ильич, у нас ничего нет – ни оружия, ни припасов, ни обмундирования!

- Революционной воли у вас нет, вот что, товарищи! – Возразил им Ленин. – Увидели вы золотые погоны, и испугались! Разве не так? Так! А собери вы в кулак всю свою волю, разве богатеям и помещикам одолеть вас? Да никогда! Ладно, СНК и ВЦИК поможет вам.

Ленин написал на клочке бумаги какую-то записку и, протянув её Зойке Три Стакана, сказал:

- Обратитесь к товарищу Троцкому, а затем к товарищу Свердлову, они посмотрят, что для вас сделать.

Товарищ Троцкий, прочитав записку, нахмурил брови, подошёл к карте, висевшей на стене его кабинета, и со словами: «где тут у нас город Глупов?» стал шарить пальцем в поисках точки на карте от Балтийского моря до Охотского. Зойка Три Стакана вежливо указала мизинчиком на карте место, где находится Глупов.

Троцкий тревожно произнёс:

- Это очень опасно! Надо срочно выезжать! Вы, товарищи, обратитесь к Якову Михайловичу, а я срочно литерным поездом выезжаю в Глупов.

Зойка Три Стакана и Камень отправились к Свердлову получать ценные указания и помощь, а сопровождавшие их матросы вместе с Троцким и его спецполком сопровождения отправились на вокзал, где сели на поезд, и тут же отправились в сторону Глупова.

Долго ли, коротко ли они ехали, в архивах об этом ничего не говорится. Только остановился их поезд у моста через Грязнушку как раз в тот момент, когда все красноглуповцы перешли через этот мост, а Ситцев, размахивая руками, метался из стороны в сторону, не наводя, а разводя порядок.

Троцкий в сопровождении матросов и бойцов своего спецполка вышел из штабного вагона и направился в сторону разношёрстной толпы переправлявшихся через мост красноглуповцев, не замечая буйного Ситцева. Достав маузер, Троцкий выстрелил в воздух, чем привлёк к себе всеобщее внимание.

- А ну! Становись! – Закричал он истошным криком, и все красноглуповцы засуетились и попытались построиться, поскольку спецполк прикладами ускорял это дело строительства.

Железин, Живоглоцкий и Кузькин проснулись от выстрела и хотели, было, вылезти из стога сена, но решили немного подождать и подглядеть в укрытии – мало ли что?

- Я военный комиссар Советской России Троцкий. Кто у вас, глуповцев, тут главный?

Ситцев молодцевато подошёл к Троцкому, и представился, как мог:

- Я комиссар военных дел Глуповского губернского совета. А зовут меня Ситцев. Это я тут главный.

Троцкий посмотрел на него, ничего не сказал, а крикнул стоящим перед ним красноглуповцам:

- На первый - двадцатый рассчитайсь!

Глуповцы пересчитались как было велено.

- Каждый двадцатый! двадцать шагов вперёд! шагом марш! – Прозвучала новая команда от Троцкого.

Каждый двадцатый вышел из строя на двадцать шагов. Троцкий велел и Ситцеву, как командиру, встать среди них. Затем, обернувшись к оставшейся толпе красноглуповцев, произнёс с пафосом, указывая пальцем на вышедших из строя:

- За паникёрство и разгильдяйство, измену делу мировой революции - расстрелять!

Бойцы спецполка привычно вскинули ружья, передёрнули затворы, и Ситцев даже не успел от изумления открыть рот, как пал, намертво сражённый пулей вместе с каждым двадцатым глуповцем, доверчиво вышедшим из строя.

Троцкий вновь обратился к испуганным и изумлённым класноглуповцам:

- Так будет с каждым изменником делу Революции, кто сдвинется с этого места хоть на шаг назад. – И, внимательно оглядев строй красноглуповцев, он ткнул маузером в грудь одного из них, продолжил. – Как фамилия?

- Пауков!

- Ты, Пауков, до особого распоряжения будешь командиром Красноглуповской дивизии! Головой отвечаешь за то, чтобы белые не переправились через мост!

Грозно посмотрев на красноглуповцев, Троцкий круто повернулся на каблуках и, поднявшись в штабной вагон, велел поезду возвращаться в Москву. Вместе с ним в Москву отправились спецполк и матросы, которым всё происшедшее очень понравилось и они записались в гвардию Троцкого.

Едва поезд скрылся за горизонтом, а бойцы Красноглуповской дивизии, всё ещё находясь в шоке, стояли в строю, потупив головы и потихоньку приходя в себя, Железин, Живоглоцкий и Кузькин не торопясь вылезли из стога сена, и подошли, как бы в неведении произошедшего, к строю. Живоглоцкий, на которого внезапно снизошло озарение, хлопнул по плечу вновь назначенного командира Красноглуповской дивизии, который ошарашено стоял перед строем, и обратился с вопросом, что тут происходит и кто стрелял?

- Так ведь… Товарищ Троцкий стрелял… Мне сказал, что буду командиром дивизии... Ситцева тут расстреляли…

- Понятно! А сказал ли товарищ Троцкий – когда ты будешь командиром дивизии?

- Нет, не сказал, говорит, до особого распоряжения…

- Товарищ Пауков, объявляю тебе благодарность. Назначаю тебя командиром красноглуповского спецполка! А командиром дивизии точно будешь, если хорошо постараешься. Будет для тебя особое распоряжение. – Громко, так, чтобы слышали все, прокричал Живоглоцкий. – Объявляю приказ номер один по Красноглуповской рабоче-крестьянской дивизии. Назначаю себя постоянным командиром дивизии вместо случайно выбывшего из строя товарища Ситцева. Товарищ Кузькин, как комиссар по экспроприациям Совета, на время военного положения назначается комиссаром дивизии. Товарищ Железин назначается членом революционного военного совета Красноглуповской дивизии. А теперь, слушай мою команду! Командиры, назначенные ещё в Глупове, подойди ко мне, остальным – закопать расстрелянных паникёров и отдыхать!

Напуганные Глуповцы беспрекословно повиновались. Рядовой состав, закопав в землю своих убиенных товарищей, начал немедленно отдыхать, а Живоглоцкий с Железиным и Кузькиным, собрав вокруг себя командный состав, начали совещаться по поводу обороны моста. Среди командиров был и вновь назначенный командиром спецполка Пауков. Никто ничего не знал и в военном деле не понимал, и совещание так ни во что и не вылилось бы, но на счастье присутствующих среди командиров оказался один бывший офицер царской армии, который добровольцем вступил в ряды красноглуповцев. Этот офицер, Лев Станиславович Круглолицын, происходил из старинного, но давно обедневшего дворянского рода.

Поскольку в семье его родителей особых денег не было, связи с высшим светом потерялись, и поэтому Круглолицын продвигался по службе исключительно собственными силами, знаниями и отвагой. К началу февральской революции он дослужился только до штаб-ротмистра, хотя его сверстники из таких же древних дворянских родов, но со значительно большим состоянием и связями уже давно были полковниками или генералами. Будучи кадровым офицером, он прекрасно видел всю мерзость царского режима к началу революции, потому и приветствовал её одним из первых. За храбрость и чуткое отношение к солдатам, его в первые же дни революции выбрали в солдатский комитет. Поэтому, когда он вместе с бросившими фронт солдатами своей части оказался в Глупове, во время формирования красноглуповской дивизии солдаты попросили его быть их командиром, с чем Круглолицын не без колебаний согласился. Глуповский Совет его кандидатуру утвердил.

Так вот, этот штаб-ротмистр давал настолько дельные советы по тому, где разместить бойцов с винтовками, а где – с рогатками (не каждый красноглуповец был вооружён винтовкой), где на железнодорожных путях поставить заслоны, а где просто разобрать железнодорожное полотно, что Живоглоцкий немедленно издал приказ номер два, которым назначил Курглолицына начальником штаба дивизии.

К тому моменту, когда Елизавета Ани-Анимикусова со своей армией подошла к Грязнушке, Красноглуповская дивизия уже не напоминала сброд оборванцев, а хотя и смутно, но всё же походила на воинскую часть. Как только белоглуповцы ступили на мост через реку, они сразу же были встречены редким ружейным огнём и очень густым градом камней, которые остальные красноглуповцы пуляли из рогаток.

Белоглуповцы в недоумении откатились назад от моста и заняли оборону с противоположного красноглуповцам берега Грязнушки.

Гражданская война на Глуповской земле вошла в основную фазу.

6. Гражданская война в Глупове. Завершение.

К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).