Что делать

8. Разгар военного коммунизма

На следующее утро после завоевания Глупова Красноглуповской армией, прежние чиновники все как один явились в присутственные места и стали скрипеть перьями, марая бумагу. Зойка Три Стакана, приступив к управлению Глуповской губернией, собрала их всех в зале собрания, вытащила из кармана кожанки наган, положила его перед собой на стол, и задала вопрос:

- Ну и кто из вас служил белым?

Чиновники вытолкнули из своей среды Полушкина, и сказали:

- Вот он первый начал. Он и Копейкина белым сдал.

Полушкина по распоряжению Зойки Три Стакана арестовали, и в ЧК он начал давать признательные показания о том, как он сдал Копейкина и как он служил белым. Выяснилось, что Полушкин возглавлял глубоко законспирированную сеть белых пособников из числа царских чиновников-монархистов, они же - Глуповские республиканцы. Вся вражеская сеть была выявлена, а её участники в соответствии с законами военного времени расстреляны. Первым расстреляли Полушкина. Поскольку сеть включала в себя бывших царских чиновников – от столоначальника до простого письмоводителя, все они и были арестованы. Среди них был и отец Вари Круглолицыной, Владимир Васильевич Викторов – уездный врач.
Во времена существования Головотяпской республики Елизавета Ани-Анимикусова поручила ему возглавить министерство здравоохранения, а поскольку больше это было делать некому, все более или менее сведующие в лечебном деле врачи были в действующих белоглуповской и красноглуповской армиях, Владимир Васильевич согласился, хотя был известен как хороший практикующий врач, а не чиновник.

Он также был приговорён к расстрелу и об этом узнала Варя Круглолицина, которая отпросилась с фронта и примчалась в Глупов спасать отца. Сразу же с вокзала Варя бросилась в кабинет к Зойке Три Стакана.

Зойка Три Стакана узнала Варвару Круглолицыну и долго расспрашивала о том, как дела на фронтах гражданской войны и что там на самом деле делает Камень – не скрывает ли он от Зойки Три Стакана какие-нибудь там штучки. Удовлетворив своё любопытство и убедившись, что Камень дерётся за революцию, не помышляя о женском вопросе, она спросила Варвару, а чем вызван её визит в Глупов. Варя сбиваясь и, переходя время от времени на плач, рассказала, что знала.

- Что ж я могу поделать, Варвара? Владимир Васильевич Викторов – министр Головотяпской республики, пособник буржуазии и контрреволюционер. По законам революции он должен быть уничтожен как враг советской власти!

- Да какой же он враг? Он же врач! Он ведь и министром стал для того, чтобы лечить людей! Его стараниями были спасены не только белоглуповцы, но и рабочие и крестьяне, многие узники Лизкиного режима были спасены именно его руками! Скольких выпоротых держимордами глуповских задниц он лично смазывал мазями собственного изготовления, спасая их от сепсиса. Он ведь давал клятву Гиппократа, когда получал диплом врача!

- А что это за клятва такая? – Заинтересованно переспросила Зойка Три Стакана.

- Древнегреческий врач Гиппократ придумал такую клятву, в соответствии с которой каждый врач обязан лечить любого больного, все свои силы и знания направлять на благо больного. Отец, давший эту клятву, выполнял её и при царе, и при первых днях Советской власти в Глупове, и при Лизке. Он не помогал Лизке, а помогал больным – это же совсем разные вещи. К этому его обязывала данная им клятва.

- Ну, если он такую клятву дал… Приходи-ка ты завтра, а я поговорю со следователями, узнаю в каком состоянии дело, может чем и помогу.
Как только Варя покинула кабинет, Зойка Три Стакана сняла трубку телефона, энергично крутанула её и сказала в трубку:

- Кузькина!

Кузькин взял трубку.

- Слышь, Кузькин! Врача этого – Викторова, министра, ещё не расстреляли? Нет? Хорошо. Бери его дело и дуй ко мне.

Через пять минут Кузькин сидел у Зойка Три Стакана, которая листала уголовное дело бывшего министра Головотяпской республики Викторова Владимира Васильевича. Врач сознавался во всём.

- Слышь, Кузькин. Варя Круглолицына оказывается дочь этого Викторова. Просит не расстреливать его. Говорит, когда диплом врача получал, клятву давал этого, как его… Герократа! По этой клятве всех должен он лечить – и белых, и красных. Ты там того – исправь некоторые показания. Пусть на эти клятвы ссылается. Тогда мы ему расстрел на принудительные работы в госпитале заменим. Не возражаешь?

Кузькин не возражал, но попросил дать от реввоенсовета справку по существу вопроса. Зойка Три Стакана тут же написала на бланке реввоенсовета:

«Поскольку бывший министр Головотяпской республики Викторов Владимир Васильевич давал ещё в дореволюционное время клятву Герострату, все его действия на посту министра здравоохранения вызваны профессиональным интересом. Контрреволюции в клятве нет.
Председатель Глуповского реввоенсовета З.А.Розенбам»

Кузькин, вернувшись в здание ЧК, вызвал к себе следователя, ведущего дело Викторова и дал ему задание:

- Ты везде, где можно, допиши, что, мол, работал на Лизку потому, что давал врачебную клятву… - Тут Кузькин вытащил из кармана брюк листок от реввоенсовета. – Клятву Герострата, потому и вынужден был лечить всех при Лизке, чтобы клятву не нарушить. Понял?

- Понял!

Следователь как мог, прочитал справку реввоенсовета и подготовил заключение следствия. Удивительным и самым непостижимым образом название клятвы врачей всего мира было трансформировано ещё раз. В личном деле В.В.Викторова есть эта справка, поэтому мне остаётся только привести интересующий нашу историю текст:

«…следующее заключение.

Поскольку бывший министр здравоохранения Головотяпской республики Викторов Владимир Васильевич ещё до революции был связан с революционными кругами врачей-большевиков-подпольщиков и лично давал клятву товарищу Гидростату, считать его работу в Головотяпской республике на благо делу революции.

Следователь Б.В.Кошкин-Дралов»

Так Викторов был спасён от расстрела и был направлен в Глуповский уездный госпиталь главврачом.

Но вернёмся к чиновникам. Скрипеть перьями в органах Советской власти Глупова стало некому. Надо было создавать новую революционную структуру управления Глуповым и губернией, уездами и волостями.

Стало очевидным, что одновременно быть предгубкома и предсовета Зойка Три Стакана не могла – надо было кого-то на должность председателя губернского совета выбрать вместо неё, да вот кого? Провести очередной съезд Глуповских делегатов и позволить глуповцам самим выбрать председателя, то есть - пустить всё на самотёк, Зойка Три Стакана не хотела. Не позволяла Зойке Три Стакана её революционная совесть в условиях диктатуры пролетариата (при отсутствии такового в Глупове) дать возможность крестьянским массам самим выбрать не известно кого на эту ключевую должность. Надо было передать власть в Советах проверенному, надёжному человеку, а таковых вокруг не было – все воевали на фронтах гражданской войны.

В тяжёлых раздумьях по этому поводу Зойка Три Стакана проводила всё время, да придумать ничего не могла: нужен ведь свой человек, политически согласный с большевиками, а то попадётся какой-нибудь эсер или, чего хуже – меньшевик, не расхлебаешь потом. Во-вторых, он должен внушать глуповцам уважение и почтение. Это значит, что он должен быть из крестьян, да и пожилой к тому же. В-третьих, всё-таки в пылу революционных преобразований много всякого натворила Зойка Три Стакана, в том числе и противозаконного, в частности, льготы и привилегии себе и своим подручным взяла сверх меры. Вдруг новый председатель начнёт ревизию? Тогда мало не покажется…

Наполненная такими мыслями однажды Зойка Три Стакана, которая к тому же ещё и тосковала по Камню, решилась отправиться в воскресенье вечером в деревню Отлив, где она с Камнем провела чудесные месяцы перед Великой Глуповской Социалистической Революцией. Про Таньку Сохатую и про измену Камня в тех местах она и не вспоминала, а вспоминала только тихие вечера у шалаша, когда они, обнявшись с Камнем, вместе любовались закатом – как утомлённое летним зноем солнце садилось за горизонт аккурат в мутные воды Грязнушки. Когда её автомобиль подкатил к покосившимся воротам избы бывшего собутыльника Кузькина, во дворе которого и стоял в своё время шалаш, сердце Зойки Три Стакана дрогнуло от нахлынувших воспоминаний. Она открыла ворота, со скрипом приветствовавшие её, и прошла во двор. Изба была заколочена – хозяин избы воевал с белыми по мобилизации, а жены и детей у него как у непробудного пьяницы не было.

Шалаш давно разобрали соседи, а сено скормили местным коровам. Ко двору, привлечённые автомобилем, стали стекаться деревенские, вспоминавшие потихоньку Зойку Три Стакана и её революционные вечерние диспуты с местными алкашами за стаканом самогона. Подошёл и Рябинин, тот самый, который предупредил в своё время Зойка Три Стакана о готовящейся измене Камня с Танькой Сохатой. Жители Отлива опасливо стояли в сторонке, боясь, как всегда, любого начальства. Зойка Три Стакана в одиночестве сидела на пеньке и глядела на запад, туда, где вскоре должно было сесть за горизонт солнце.

- Здравствуй, соседка! – Обратился вдруг прервал одиночество Зойки Три Стакана какой-то высокий худой мужичок с козлиной бородкой и хитрыми глазами. – Чай опять революцию делать хочешь?

- А! Рябинин! – Узнала мужичка Зойка Три Стакана. – Здравствуй и ты! А ты чем тут занимаешься? Как живёшь?

-Я-то? Я тут председатель сельсовета. Вот. А ты, я слышал, много хорошего для дела революции сделала. Лизку выгнала, да и её папашу князя – того… Мы тут все гордимся, что ты у нас некоторое время в подполье скрывалась. Помним, как ты за революцию агитировала.

- Спасибо, Рябинин, на добром слове. Да вот только в городе помощников мало, все на фронт ушли, а работы – невпроворот! Да тут ещё Ленин поручил мне исполнительный комитет губернский создать и возглавить его, а с поста председателя губернского совета надой уйти… - и, посмотрев на Рябинина, вдруг сообразила. – А что, Рябинин, не пойдёшь-ка ты к нам, в Глуповский губернский совет председателем, а я тогда исполкомом займусь? А? Вместе то мы с тобой много всего хорошего для народа сделаем, А?

Рябинин был человеком тёртым, быстро сообразил, что нежданное счастье ему само в руки плывёт.

- Почему бы и не пойтить, если ты просишь. Только народ выберет ли? Я ведь человек маленький, особых заслуг перед революцией у меня нет…

- Выберут, выберут, не беспокойся! И заслуги найдутся!

И точно выбрали. Собрался внеочередной съезд Совет, посвящённый вопросам продразвёрстки, а тут Зойка Три Стакана и говорит, мол не могу две должности совмещать, надо распоряжение Ленина выполнять. А вместо себя предлагаю председателем Глуповского губернского совета кандидатуру известного большевика, ленинца, подпольщика со стажем, который в последнее время успешно и плодотворно работал председателем сельского совета в Отливе – товарища Рябинина. Рябинин встал. Его бородка и весь крестьянский вид (а был он в лаптях и армяке) всем очень понравились.

- Есть ли другие кандидатуры?

Меньшевики и эсеры, которых было достаточно в составе Совета, были не подготовлены к такой постановке вопроса и других кандидатур подготовить не успели, а крестьяне, которых было больше половины в составе губернского совета, обрадовались – свой, деревенский!

Других кандидатур так и не было, и потому Рябинин Гавриил Адамович единогласно был выбран председателем Глуповского губернского совета или, как его потом любовно называли сами глуповцы - Всеглуповским старостой. Поскольку в партии большевиков он не состоял, то Зойка Три Стакана велела принять его в партию задним числом – тем самым, когда образовалась партийная ячейка во главе с Железиным. Так Рябинин стал старым глуповским большевиком.

Ему, его жене и трём сыновьям, которые имели отсрочку от службы в армии по здоровью (как об этом уведомляла справка с печатью, подписанная председателем Отливского сельсовета), подобрали хорошую семикомнатную квартиру в центре города в пятиэтажном доме, в котором до революции жили высшие сановники царского Глупова, а теперь – ответственные работники советской власти из высшего эшелона этой власти.

Рябинин подписывал все нужные распоряжения от лица Совета и проводил эти решения через Президиум, а Зойка Три Стакана их сразу же и исполняла.
В пылу революционных преобразований Зойка Три Стакана понасоздавала в исполкоме комитеты, отделы, подотделы и т.п., в которые набирали для работы исключительно политически грамотных, то есть малоимущих рабочих или убежавших из деревни бедняков-крестьян, а иногда и солдат, комиссованных по ранению из Красной армии. Это были в основе своей люди малограмотные, которые с большим трудом писали и считали, но быстро понимали, что такое власть и как ей распоряжаться в своих интересах – при необходимости они доставали из штанин наганы и маузеры и кричали:

- Я покажу тебе кузькину мать!

Кузькин, который возглавлял местное ЧК, надо сказать, очень любил свою мать. Но из соображений безопасности к себе жить не пускал, но продуктами и самогоном снабжал её в полном достатке. Для того, чтобы это не выглядело как некое иждивенчество, Кузькин устроил свою мать в тюрьму Глуповского ЧК. В её обязанности входило уборка тюремных помещений после того, как их очередных сидельцев либо расстреливали, либо отправляли в концлагеря куда подальше. Для скорости убирать помещения Кузькина мать начинала ещё при сидельцах, после объявления им приговора.

Система местных органов Советской власти в Глупове и губернии была представлена исполнительными комитетами губернского (25 человек), уездных (по 20 человек на каждый уезд), городских (15 человек в каждом городе) и волостных (по 10 человек в каждой волости) Советов. В деревнях работали комбеды и сельсоветы, в которые входили председатель сельсовета, товарищ председателя и секретарь. А кроме этого работали реввоенсоветы, реввоенкомитеты, штабы, комиссариаты и проч.

Простые глуповцы, глядя на огромное воинство советских чиновников, качали в изумлении головами и говорили:

- Вот поди-ка! Рвань, да пьянь, не умеет правильно ни говорить, ни мыслить, а занимает пост комиссара, жрёт и пьёт за пятерых, ездит на извозчиках и портит воздух!

Впрочем, тут же добавляли:

- Мы люди тёмные, повиноваться должны власти, уж какая она ни есть!

Особенно большая система чиновников была создана для распределения продуктов. Дело в том, что отсутствие товарной массы на свободном рынке привело к резкой инфляции. Зарплаты, которую получали рабочие и служащие, были по своим размерам большие, а по покупательной способности – маленькие. Статистки подсчитали, что на зарплату рабочие Глупова могли купить продуктов, которые обеспечивали бы их выживание только на 20%. Остальные 80% потребностей покрывались за счёт других источников. Ими были:

- продовольственные пайки,

- натуральные выплаты произведённой предприятием продукцией,

- распродажа собственного дореволюционного имущества,

- украденное с предприятия.

Что касается последнего, то глуповцы, буквально понявшие лозунг большевиков «грабь награбленное», в первые же месяцы советской власти в массовом порядке стали грабить имущество предприятий и мастерских, на которых они работали. В считанные дни они растащили по домам сырьё, топливо, орудия труда, полуфабрикаты и готовую продукцию. К моменту прихода в Глупов белоглуповской армии все предприятия города представляли собой абсолютно пустые помещения, в которых были вырваны даже электрические провода. Фабриканты, вернувшиеся вместе с белоглуповцами, правдами и неправдами восстановили готовность фабрик к работе, в том числе и массовыми обысками в домах рабочих в поисках украденного с фабрик. Были даже первые пробные пуски работы лыковязального комбината и пеньковой фабрики, но тут в город вошли красноглуповцы и фабрики вновь временно остановились. Правда, в этот раз рабочие Глупова побоялись всё растаскивать по домам – уж больно их секли жандармы Елизаветы за каждую украденную с фабрики вещь.

Зойка Три Стакана среди первых мероприятий советской власти распорядилась установить на фабриках, заводах и железнодорожных мастерских рабочий контроль из числа большевиков, естественно. Старорежимные спецы, которые либо не успели убежать, либо приняли с энтузиазмом Советскую власть, осуществляли руководство этими производствами, но рабочий контроль отчаянно мешал им это делать, суясь во все вопросы своим пролетарским чутьём.

Первое, что сделали профсоюзы вместе с рабочим контролем, так это уничтожили разницу в оплате труда рабочих - высококвалифицированных и неквалифицированных, что вызвало резкую критику со стороны спецов. К тому же и спецам платили столько же. А поскольку работа в большей части на фабриках не была сдельной и все рабочие получали одинаково вне зависимости от квалификации, опыта и количества произведённой продукции, первыми возмутились, квалифицированные рабочие, которые в старые царские времена, получая хорошие зарплаты, были «белой костью» пролетариата – имели добротные дома в рабочих слободах, хорошо одевались и книжки читали. Их возмущение легко понять - мол, мы работаем и лучше, и больше, и качественнее, так почему же нам платят также мало, как и чернорабочим?

На это им партийцы ответили:

- А где же революционная справедливость? Мы что – хотим, чтобы у нас были и бедные, и богатые? Как при старом режиме? Нет, не хотим. Значит, все должны быть равны - и в возможности одинаково хорошо трудиться, и в возможности получать одинаковую зарплату. И ваша революционно-пролетарская сознательность, а не зарплата, должна вести вперед, к тому, чтобы вы работали лучше, чем прежде – ведь теперь вы работаете не на пузатого фабриканта, а на рабоче-крестьянскую советскую власть!

Тогда квалифицированные рабочие перестали работать, а просто отсиживали время на рабочих местах, либо что-либо изготавливали, как тогда стали говорить «на лево». Объёмы производства на предприятиях Глупова ещё больше падали. Не отставали по уровню падения производства и железнодорожные мастерские.

Для того чтобы рабочие с голодухи не разбежались, руководители предприятий, по согласованию с властью, стали выдавать часть зарплаты натурой – лыковязальный комбинат выдавал лыко, а также лапти и лукошки из него; пеньковый завод – пеньковую верёвку и грубую льняную ткань для мешковины; железнодорожные мастерские – железные рессоры, колёса и пропитанные креозотом шпалы. Легче всего в таких условиях было работникам лыковязального комбината и пенькового завода – они обменивали в деревнях Глуповской губернии свою продукцию на еду. А вот работникам железнодорожных мастерских было сложнее – на первых порах крестьяне ещё обменивали железнодорожные колёса на хлеб и сало, поскольку крестьяне думали примерно так: «мало ли что? А вдруг пригодится?». Но через некоторое время крестьяне поняли, что вряд ли им пригодятся тяжёлые железнодорожные колёса или рессоры. Тогда рабочие железнодорожных мастерских, не находя сбыта своим рессорам и не имея никаких заработков, стали голодать, и грозились бросить работу. Советская власть пошла навстречу трудящимся и официально разрешила им на своих рабочих местах выпускать продукцию для продажи (дополнительно к основной работе), а не только чинить прохудившиеся вагоны и паровозы. Теперь рабочие мастерских и фабрик Глупова были заняты тем, что из имеющихся на предприятии материалов делали для себя продукцию на продажу – медные зажигалки, ножи, топоры, лапти, мешки и т.п. После этого рабочие выделяли из своего круга ходоков, которых отправляли по деревням – обменивать произведённое на хлеб, мясо и овощи. Времени для работы на советскую власть у рабочих почти не оставалось – вагоны не чинились, лыко не вязалось.

Поскольку было понятно, что так прожить нельзя, советская власть в лице Зойки Три Стакана решила на себя взять вопросы снабжения рабочих продовольствием и стала выделять месячные продовольственные пайки всем жителям Глупова по нормам, которые определялись в зависимости от места работы и должности. Это помогло, поскольку теперь рабочие могли меньше времени тратить на поиски пропитания для себя, а больше времени отдавать производству. Так как продовольствия было мало, то и пайки распределялись неравномерно. Больше всех, конечно, получали руководители советской власти, меньше всего – работники образования, науки, культуры и медицины. В той самой папке Глуповских архивов я нашёл состав пайка, который получала Зойка Три Стакана, Кузькин, Рябинин и другие высшие руководители советских учреждений Глупова и Глуповской губернии в то время. Вот он:

мука пшеничная и ржаная – 29 кг 350 гр.,

крупа разная – 5 кг,

горох – 2 кг 500 гр.,

мясо – 6 кг 150 гр.,

рыба свежая – 2 кг 700 гр.,

рыба солёная – 3 кг,

жиры и масло – 1 кг 640 гр.,

сахар – 3 кг 25 гр.,

кофе – 205 гр.,

чай – 400 гр.,

соль – 820 гр.,

мыло – 450 гр.,

табак – 340 гр.,

5 коробков спичек.

Овощи и фрукты не нормировались, а продавались в советских учреждениях за рубли. Для этого каждый уезд Глуповской губернии был обязан поставлять по разнарядке в эти учреждения сезонные овощи и фрукты по утверждённым Советской властью ценам – почти даром. Овощи и фрукты продавались исключительно по утверждённым Советами и исполкомами спискам и не больше определённой нормы каждому из списка для того, чтобы советские работники не стали ещё и спекулировать овощами.

Теперь для сравнения я приведу состав пайка рабочего лыковязального комбината:

мука пшеничная и ржаная – 22 кг 500 гр.,

крупа разная и горох – 3 кг 500,

мясо – 2 кг 250 гр.,

рыба свежая и солёная – 2 кг,

жиры и масло – 900 гр.,

сахар – 900 гр.,

кофе и чай – нет,

соль – 1800 гр.,

мыло – 225 гр.,

табак – 220 гр.,

3 коробка спичек,

капуста – 5 кг. 400 гр.

Впрочем, о том, что представители советской власти едят больше и лучше, чем остальной глуповский народ, особенно не распространялись в то время.

На фоне всеобщего запустения островками благополучной жизни смотрелись немногочисленные ремесленные мастерские и артели, то есть - те предприятия, которые не были национализированы. По Декрету «О национализации предприятий ряда отраслей промышленности, предприятий в области железнодорожного транспорта, по местному благоустройству и паровых мельниц» от 28 июня 1918 г. национализированы были практически все предприятия, стоимостью выше 500 тыс. рублей. На тех предприятиях, которых не коснулся декрет о национализации, остались прежние меры стимулирования и оплаты труда, они производили ту продукцию, за которую сразу же получали в деревнях и деньги, и хлеб. Появилась даже пугающая тенденция перетока высококвалифицированных рабочих из национализированных предприятий в эти частные заводики и мастерские. Тогда Зойка Три Стакана взялась за дело со всей революционной сознательностью. По её предложению Глуповский губернский совет принял решение, в соответствии с которым национализировались все предприятия города и области «ввиду важности государственного значения», за исключением тех из них, на которых работало менее 10 человек, а если был механический двигатель, то предприятие национализировалось. После таких мер глуповцы стали жить очень тяжело, впроголодь.

Правда, не голодали советские служащие, поскольку 90% всех доходов глуповских чиновников составляли взятки и воровство государственных средств – это убедительно доказал глуповский статистик С.Глумилин. Он подал на имя тов. З. А. Розенбам соответствующую аналитическую записку со статистическими выкладками. Зойка Три Стакана внимательно изучила её и вызвала к себе автора:

- Это хорошо, товарищ, что ты так печёшься о советской власти. Хорошо. Но пойми – государство эксплуатирует труд чиновников в тяжелейших условиях, загружает непосильной работой, не считается с перегруженностью и недосыпом. Взамен ничего кроме жалкой зарплаты и скудного пайка дать им не может! На заводах и фабриках рабочие могут хоть зажигалки для продажи изготавливать, чем и живут. А чиновники наши – не могут. Из чего им зажигалки делать? Так разве виноваты эти наши честные, я в этом уверена, в мирное время советские работники, что и они сами, и их семьи есть хотят, и поэтому кое-что себе берут из государственных, то есть своих средств? Нет, не виноваты. Так что - подождём победы революции, тогда и наведём в этой сфере порядок.

Глумилину за проявленную инициативу подарили в благодарность две вязанки дров и килограмм сахару. После этого С.Глумилин часто готовил самые разные аналитические отчёты по экономическому состоянию Глупова и Глуповской губернии и представлял их Зойке Три Стакана, получая в ответ соль, крупу, масло и т.п. Таким образом, ему удалось обеспечить выживание нескольких сотрудников бывшей земской статистики и некоторых доцентов Глуповского университета.

При таком официальном подходе ко взяточничеству со стороны властей Глупова, оно приобрело невиданный даже в царское время размах. Советские чиновники брали взятки в любых формах и вымогали эти взятки, используя самые изощрённые методы. Многие советские работники завели себе любовниц из числа помещичьих и буржуйских жён, чьи мужья по определению, как представители имущих слоёв, были виноваты перед советской властью. Тем самым семьи этих женщин хоть и проживали в страхе, но реквизиции и аресты обходили их стороной.

У Кузькина в Глуповском ЧК было два зама – Чекистов и Кечистов. Второй оказался очень сообразительным и договорился с Кузькиным о создании в недрах ЧК особого отдела под его руководством. Было это так. Однажды он по делам Глуповской ЧК поехал в Москву и взял с собой в купе на всякий случай пару мешков с мукой. Выгодно обменяв в Москве муку на фабричные товары, дефицит которых ощущался по всей Глуповской губернии, он в своём купе привёз их в Глупов, где обменял на десяток мешков муки, три пуда копчёного сала и бочонок моду. Кечистов сразу же сообразил о перспективе такого рода деятельности и, не раскрывая всех подробностей, предложил Кузькину этот способ решения продовольственной проблемы в Глупове. Так и был создан особый отдел, каждый сотрудник которого получал мандат о том, что он обладает от имени Глуповского ЧК особыми полномочиями, а потому все обязаны ему помогать. Иначе – расстрел. Эти сотрудники выезжали в центральную Россию, где договаривались с руководителями заводов и фабрик и покупали или обменивали на продовольствие фабричные товары. Затем на железной дороге реквизировали пару вагонов и забивали их до верху этими товарами. Опечатанные чекистской бумагой, вагоны под литерой «особо срочно» под строгой охраной особистов прицеплялись к воинским эшелонам и гнались с максимально возможной скоростью в Глупов. Там эти фабричные товары обменивались у знакомых спекулянтов на продовольствие, причем, если, например, в Туле за самовар глуповские чекисты отдавали три мешка муки, то в Глупове – тридцать три. Затем, уже в шести вагонах продовольствие гнали в центр России, где обменивалось на новые фабричные товары. Шесть вагонов превращались в пятнадцать, пятнадцать – в сорок и т.п. Норма прибыли этого бизнеса составляла пять тысяч процентов годовых! Конечно, из этих оборотов кое-что попадало и на продовольственные базы Глупова, для чего этот особые отдел и был создан. Полная картина товарооборота отдела была ясна только тов. Кечистову, и его особо приближённым сотрудникам. Кузькин, Зойка Три Стакана и уж тем более – Рябинин, истинные размеры этого бизнеса не знали.

Надо сказать, что и Зойка Три Стакана не бедствовала, продовольственный паёк позволял ей жить сытно, а со всей глуповской земли ей приносили ходоки подарки: кто свежезарезанную курочку, кто поросёнка, кто пирог с капустой, кто золотую брошь – всё Зойка Три Стакана с удовольствием принимала и благодарила. Понимала, что не себе – советской власти в её лице! В её роскошном особнячке, в котором осталась вся Мальвинина мебель, стали появляться милые безделушки – часы и часики, колечки с брильянтами и колье с аметистами, шкатулки позолоченные или просто инкрустированные слоновой костью и перламутром, изящные ломбардные столики и пуфики…

Спала Зойка Три Стакана на батистовом белье, завтракала, одевшись в розовый шёлковый пеньюар, на серебряном подносе из сервиза мейсенского фарфора... Словом, быт товарища З.А.Розенбам был обеспечен полностью для того, чтобы она также полностью отдалась революционной работе. Она и отдавалась.

На первых порах советской власти в Глупове милиция, состоявшая на половину из чинов бывшего царского сыскного отделения, пыталась ловить взяточников и государственных воришек из числа чиновников, и делала это очень успешно, но тут поспел циркуляр ЦК, в соответствии с которым коммунисты могли быть преданы суду только с санкции местных партийных органов. Как тут все глуповские чиновники повалили в партию! Число коммунистов в Глуповской губернии к 1920 году увеличилось по сравнению с 1917 годом в сто раз! А поскольку все должности, на которых можно было бы воровать, занимали коммунисты, то борьба со взяточничеством и воровством была с треском проиграна – Зойка Три Стакана своих не сдавала!

Глупов в этом ничем не отличался от всей остальной России. В мае 1918 года СНК был принят декрет «О взяточничестве». Этот декрет предусматривал ответственность за дачу и получение взяток. Виновные наказывались полной конфискацией имущества и ссылкой на принудительные работы. Но, партийцы оставались безнаказанными, а строго наказывали только представителей «имущего класса». Поэтому взятки в Глупове могли брать все чиновники, имеющие в кармане билет члена коммунистической партии. Если их и «ловили за руку», что бывало очень редко, они каялись и возвращали полученное в казну. Тогда их журили, и оставляли на работе с очередным «последним товарищеским предупреждением».

А вот те, кто давал взятку честным коммунистам, строго наказывались, если они не были коммунистами и уж тем более, если их подвело происхождение.
Есть воспоминания в дневниках свидетелей тех лет, которые хранятся в глуповских архивах и позволяют восстановить в деталях происходившее в Глупове в то время. На основе этих воспоминаний вырисовывается примерно такая картина.

Приходит на приём к Кузькину, к примеру, жена арестованного купца, и, утирая слёзы, приносит в платочке несколько золотых монет, - мол, отпусти мужа, не виновен он – оговорили недруги! Он ведь за советску власть, на её благо продуктами торговал. А вот и монеты - тебе в подарок от всей души. Кузькин понимающе кивает головой, берёт платочек, разворачивает его, пересчитывает золотые монеты, затем, складывает их в свой личный сейф, после чего, высунув от старания язык, записывает на специальном бланке фамилию, имя, отчество и место жительство этой жены купца. Жена, дура, всё сообщает, радуясь, что дело пошло и скоро увидит своего брюхатого купчишку дома. Но рано она радовалась – Кузькин, всё записав, зачитывает купчихе вслух положения Декрета «О взяточничестве» и объявляет бедной женщине, что её имущество конфисковывается за попытку дать ему, честному и неподкупному Кузькину, взятку, а сама она арестовывается и направляется на принудительные работы. После этого Кузькин вызывает конвой и велит арестовать женщину.

Сам собирает опергруппу, выезжает по записанному в бланке адресу, а за ним следуют из ЧК по этому же адресу грузовики и телеги с красными флагами. Имущество купца полностью конфисковывается, в том числе и дом, в который сразу же въезжает несколько семей из очередников с рабочей окраины, самыми тёплыми словами благодаря советскую власть за материнскую заботу. Часть конфискованного имущества указывается в акте и выносится в грузовики и телеги и отвозится на склад, но некоторая часть имущества расходится по рукам членов опергруппы во время реквизиции:

- Кузьма Кузьмич, - обращается к Кузькину, например, один из членов опергруппы, - можно я себе возьму домой вот эти оловянные ложки, а то у меня дома все деревянные уже поломались, есть не чем, а?

- Бери, бери! В акт не вписывай только.

А ложки-то вовсе серебряные, да и не только ложки забираются, но и вилки и ножи из серебра! Тут Кузькин вспоминал, что у него дома нет такого славного кожаного дивана, какой есть в купеческом доме, и он велит диван не записывать в акт, а прямо везти к нему в квартиру. Если встречались вещи поизящней (с позиций Кузькина), он их велел откладывать в качестве подарка для Зойки Три Стакана. Само собой, что и золотые монеты, которые принесла Кузькину ранее купчиха, в акт не вписывались.

Правда, надо отдать должное глуповским чекистам, все изымаемые в ходе реквизиции съестные припасы честно вносились ими в акт. Ни грамма еды не утаивалось – в те годы это даже между членами опергруппы считалось бы преступлением. Еда шла в «общак» и покуситься на него никто не мог, даже Кузькин.

Вот примерно так и жили глуповцы, да всё время не могли решить основную проблему – проблему с продовольствием. Городские предприятия либо стояли, либо работали исключительно на нужды фронта, откуда взять продовольствие, на что его обменять? Крестьяне Глуповской губернии отказывались отдавать хлеб по разверстке, требовали одежду, мыло и сельхозинвентарь, а где всё это взять?

Сами глуповские крестьяне рассуждали так: «большевики есть – хорошо. Ушли – не жалко. Пусть промеж собой дерутся, мы в стороне. Хлебушко есть – и слава богу!»

Пришлось применять суровые революционные меры – отнимать у крестьян излишки. Вначале Зойка Три Стакана сама ездила по деревням и сёлам и убеждала крестьян:

- Вы поймите! Идёт война с буржуями, помещиками и попами! За что идёт эта война? Советская власть дала вам землю, которая раньше была у помещиков? Дала! Чего хотят теперь белые? Отнять у вас землю и вернуть её богачам! Ведь так было при Лизке? Так! А теперь советская власть, воюя с белыми, просит у вас хлеба для ваших братьев, отцов и сыновей, которые сражаются, не щадя своей крови, за вашу же землю! Разве вы не дадите им кусок хлеба? Дадите!

Речь Зойки Три Стакана оказывала впечатление на крестьян, но отдавать хлеб «за просто так» они не хотели. Пришлось создавать продотряды. Ходили продотряды по селам, и хлеб не находили – всё прятали крестьяне по схронам. Москва требовала хлеба на фронт, а Глупов не мог дать требуемого в нужных объёмах. Тогда из Москвы в адрес Глуповского совета от Ленина пришла телеграмма
:
"1) повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. 2) опубликовать их имена. 3) отнять у них весь хлеб. 4) назначить заложников в каждой деревне, в каждом селе. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков. . . . P.S. Найдите для этого людей потверже".

Так и поступили. Зойка Три Стакана, Кузькин и Рябинин собрались на совещание. Решено было устроить всеглуповскую экзекуцию – это словечко Зойка Три Стакана прочла в словарике, который нашла в библиотеке Мальвины. Для реализации экзекуции, совещанием велено было комбедам и местным советам в каждой деревне Глуповской губернии «выявить по одному самому кулачному кулаку и доставить этого кулака в Глупов в губернский исполнительный комитет к 10.00 следующего понедельника». Сказано – сделано, комбеды, не догадываясь о причинах такого срочного созыва кулаков в Глупов, решили, что советская власть и большевики собираются менять экономическую политику, поэтому с самыми толковыми крестьянами - кулаками и посоветуются – как быть дальше. На деревенских сходах выбирали тех «самых кулацких кулаков», которые с мандатами от сельских и волостных советов, по согласованию с комбедами, отправились в чистых рубашках и новых сапогах в Глупов – «на съезд».

Тут их ждали. В понедельник ровно в 10 часов утра Кузькин вместе со своими чекистами провел перепись кулаков – не хватало одного, из деревни Вихляевки. Решили подождать. В 10.07 появился и кулак из Вихляевки, прибежал, запыхавшийся, попросил извинения:

- Лошадь, чтоб её! Заартачилась и в город никак входить не хотела! Вот пришлось, привязав её к рогатине у входа в город, пешком бежать. Простите, люди добрые, за опоздание!

- Да ничего, ничего! Без тебя бы всё равно не начали! – Ответил ему, усмехаясь, Кузькин. – А теперь, граждане кулаки, по одному заходите в дом Советов, где вас будут готовить к экзекуции.

В Глупове никто кроме Зойки Три Стакана, Рябинина и Кузькина точно не знал, что такое «экзекуция». Купцы полагали, что это что-то вроде «регистрации» и довольные ломились в дверь Совета, стремясь побыстрее, мимо очереди, попасть на экзекуцию. Сразу же внутри здания их хватали под белые ручки чекисты, аккуратно снимали с них сапоги и новые рубашки, связывали за спиной руки и выводили во внутренний двор дома Советов.
Одновременно с этим на площадь перед домом Советов прибыли телеги с мужиками и горбылём, из которого мужики стали сооружать помосты. Кулаки, стоявшие в очередь на экзекуцию, удивлялись – что за плохой горбыль такой! Как из него постамент делать? Совсем «до ручки» дошла Советская власть, если такой горбыль на постаменты в центре города использует.

Вместе с последним сотым кулаком, вошедшим в дом Советов, был забит последний гвоздь в постамент из горбыля, и началось сооружение самих виселиц. Глуповцы пересчитали их и ахнули – ровно сто!

Не успели глуповцы толком понять «что – к чему», как на площадь под барабанный бой были выведены связанные кулаки и секретарь канцелярии губернского совета зачитал приказ о повешении ста отъявленных врагов советской власти, кулаков, утаивавших от трудового народа хлеб. Приказ был размножен типографским способом и тут же роздан всем присутствующим.

Сама процедура повешения была безотрадной и ужасной. Некоторые кулаки приехали в город с семьями – подкупить жёнам и детям по случаю поездки в город кое-что из одежды и посуды. Эти семьи кулаков пытались прорваться сквозь толпу к постаменту и освободить кормильцев, но латышские стрелки, взявшиеся невесть откуда, отгоняли их прикладами и штыками. Не молчали и сами кулаки – многие из них всегда сдавали аккуратно хлеб и горой стояли за советскую власть в своих деревнях, отослав сыновей на фронт. Гнусно, да и только. Повешение состоялось при всеобщем плаче глуповцев и проклятиях в адрес советской власти.

Когда на следующий день стали до Глупова доходить сведения о том, что повесили вовсе не тех, кого нужно, а даже наоборот, то Зойка Три Стакана сказала лишь, пожав плечами:

- Лес рубят – щепки летят!

Продотряды стали собирать в деревнях полные подводы хлеба. А поскольку повешение ста кулаков на площади Глупова не только оказало пугающее влияние на глуповских крестьян, но и оказало стимулирующее воздействие на боевой дух продотрядов, бойцы последних позволяли себе любые издевательства над крестьянами и рукоприкладство. В Глупов Рябинину крестьяне писали письма, в которых просили защиты, например:

«Выполнение хлебной государственной развёрстки мы считаем священным долгом перед родиной и, движимые пролетарским сознанием этого долга, старались сдавать свои хлебные излишки на ссыпной пункт. Но этого продотрядам оказалось мало! Невзирая ни на имущественное состояние, ни на семейное положение, продотряды беспощадно выгребали всё до зерна и гнали скот даже и семей красноармейцев и инвалидов. Свободные глуповские граждане избивались цепями и прикладами ружей до степени изнеможения. Продотряды занимаются откровенными грабежами, самочинными обысками, реквизицией имущества и скота, наполнения тюрем арестованными крестьянами. У членов же Сельского Совета был конфискован весь скот, и этим актом несправедливого насилия 8 крестьянских хозяйств приведены в окончательное разорение. Но полагая: что проявленная к нам бесчеловеческая жестокость явилась результатом не в меру ретивого усердия или от недостатка ясного понимания духа закона, при бездушном слепом пристрастии к букве его, - мы искали себе справедливого удовлетворения в местных органах власти и не нашли. Поэтому просим вас, товарищ Рябинин вмешаться и помочь нам!»

Товарищ Рябинин, читая письмо, поглаживал бородку, укоризненно качал головой, а затем в правом верхнем углу как его научили, писал красным карандашом «в архив» и принимался читать следующее письмо.Инструкция Всероссийского революционного трибунала от 19 декабря 1917 года требовала – всем органам большевистского правосудия руководствоваться не законом, а велениями революционной совести, что в Глупове и делали. Революционной совести в Глупове было с избытком. Обстановка в Глупове и губернии накалялась.

9. Вихляевское восстание


К началу удивительных и невероятных материалов "Дальнейшей истории одного города".

Вы можете написать мне письмо прямо с сайта (отсюда).